Половинки

- Как же так, любовь моя? Почему так вышло? Ты же знаешь, я не смогу без тебя… Ты не можешь бросить меня вот так… Ты моя чаги, моя половинка. Если тебя не будет рядом, как мне жить тогда? И наш ребенок? Ты знала о нем, да? А если знала, почему не сказала мне?.. Что мне сделать, скажи, чтобы ты очнулась, открыла глаза… Твои прекрасные глаза… Ты знаешь, что они напоминают мне янтарь со дна древних морей? Они такие же живые, солнечные, как и он. Люблю твои глаза, твое лицо. Твой голос. Люблю тебя всю, без остатка. Давай же, Ми Сун! Возвращайся ко мне! Ты же знаешь, как нужна мне. Всем нам! Твоя мама много плачет. Отца я пока не видел, но думаю, он тоже в большом горе… Ты не можешь так поступить с нами! Нет-нет! – при этих словах голос его прервался, и из горла вырвалось глухое рыдание.

Он уронил голову на край кровати и больше не сдерживал рыданий, сотрясавших все его тело, тяжелых, трудных, мужских и оттого еще более страшных.

Ему и самому в этот момент было очень страшно. А что если он потеряет эту девушку, лежащую здесь так неподвижно, безвольно и безмолвно? Как тогда жить ему дальше?

Парень не услышал, как отворилась дверь, и в палату зашла мама Ми Сун. И только вздрогнул, когда на плечо его опустилась сухая узкая ладонь госпожи Кан-старшей.

- Намджуни, слезами ты ей не поможешь. Но хотя бы самому тебе станет чуточку полегче.

Намджун поднял голову и, утирая сгибом ладони, у самого запястья, мокрые глаза, глухо ответил:

- Простите, омони… Просто все это так тяжело…

- Я тебя понимаю, мальчик. Но что, если наша Ми Сун сейчас видит и слышит тебя? Она очень расстроится, видя тебя плачущим.

- Да, да, омони! Я буду сдержанным… - а слезы непроизвольно катились из его глаз и губы подергивались, сдерживая рыдания.

Они побыли с девушкой еще немного, а потом пришла медсестра с очередной капельницей, и им пришлось покинуть палату.

Водитель привез их к дому адмирала Кан. Намджун не стал заходить внутрь, а попрощался с матерью Ми Сун и, сев в свою машину, уехал домой.

Там, пройдя в спальню, ничком рухнул на кровать вниз лицом и некоторое время лежал неподвижно, без единой мысли в голове.

Вечером позвонила Анна, а вслед за ней Хосок и Юнги. Друзья интересовались его самочувствием и пытались узнать, что у него стряслось. Но Намджун всем неизменно отвечал: «Потом. Я все расскажу потом! А сейчас мне надо побыть одному!»

Но, видимо, друзья почувствовали, что его никак нельзя сейчас оставлять одного, потому что вскоре нагрянул Юнги со всем своим семейством.

Увидев лицо лидера, хмыкнул и, поставив на ножки Юн Сока, которого до этого держал на руках, сказал:

- Так, сынок, иди-ка к дяде Джуну! Сейчас мы будем лечить его.

- О чем ты? – вяло поинтересовался, запустив пятерню в растрепанные пепельные волосы, Намджун.

- Тебе надо выговориться, бро. А самый верный способ – исповедь у падре Мина.

- Иди к черту, Шуга! Какая еще исповедь?! Тоже мне, нашелся исповедник!

- Мальчики, не ссорьтесь, - примирительно сказала Анна, проходя на кухню. Мужчины пошли за ней, захватив с собой и малыша. Юнги начал вынимать из принесенных пакетов упаковки с едой, заказанной в доставке. Последними он извлек на свет три бутылки соджу.