Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Итак, находящийся в смятении, ощущающий наступление старости Толстой позволяет своему ученику Владимиру Черткову «похитить» себя – «похищение», которое становится фатальным для его брака. Десятилетиями раньше, замечает Кочин, в 1862 году, Толстой полюбил Софью Андреевну как «жену-мать», а не как «жену-любовницу» (ДВВ 48). Послушная долгу, она родила тринадцать детей – ее муж настаивал на непрерываемом производстве потомства, ибо, как говорится в цитируемом Кочиным письме Толстого Черткову от 1888 года, современный мир настолько погряз в грехах, что только постоянное появление новых детей может дать нам хоть какую-то обоснованную надежду на лучшее42. Но затем Толстой-семьянин переделал себя в вождя вероучения. Софья Андреевна не смогла подстроиться под произошедшую перемену. «Возможно, говорил Кочин, Толстой ждал, что его дети будут и его учениками, что жена родит ему учеников, которые пойдут за ним. Но она не умела рожать учеников, умела только детей, и тогда он сам ушел из семьи, ушел к ученикам»43.

В этой точке романа Шаров напоминает нам, что мы находимся в психушке – и одновременно в голове автора, фантастически изощренного в (пере)создании историй. Кочин выдает причудливый рассказ с гоголевской жилкой, посвященный толстовскому «старшему сыну Льву Львовичу» (на самом деле Лев был третьим из родившихся у Толстых сыновей)44, который (в изложении Кочина) в действительности – близнец самого Льва Толстого, изначально съеденный братом в утробе, но впоследствии родившийся из чрева его жены (ДВВ 50). И вот вымышленный père-frère Толстой, отрекшийся от начала своей жизни и давно привыкший ассимилировать других людей в своем организме, теперь пытается воспитывать этого нового Льва (собственную реинкарнацию) иначе, чем он, «оригинал», воспитывался сам. Насколько лучше стал бы мир, если бы все можно было напрямую передать ученику, избавив его от приобретения жизненного опыта! Однако ничего не получается: во-первых, потому что дети – не ученики; во-вторых, «Толстой только один и может быть» (ДВВ 51). Стоит заметить, что в жизни третий сын Толстых, настоящий Лев Львович (1869–1945), стал сравнительно успешным писателем и художником – но отец считал его бездарным, говорил это ему в лицо и не оказывал никакой поддержки. Лев-младший всю свою жизнь – сначала в России, затем в Швеции – лечился от неврозов, во всем сочувствовал матери, произвел огромную семью (десятеро детей) и получил известность как автор текстов, переиначивающих отцовские сюжеты. Шаровский Лев Львович – тоже неудачник, но причины на то иные. Толстовцы из обитателей психушки ведут о нем неистовые споры. Алеша полагает, что истинный Лев Толстой, тот, которого нам следует изучать, – это «сын», потому что он не занимался искусственным переделыванием себя и продолжал «линию раннего Толстого», а значит, чтил свое реально прожитое, разделенное с другими прошлое во всей его полноте45. Казалось бы, залогом истины должно быть непрерывное последовательное движение к ней. Но этот простой и традиционный принцип, помещенный внутрь фантастического повествования, также оказывается проблематичным. Да, переделка себя предполагает момент искусственного и беспощадного «разрыва» с прошлым. Однако и родить себя заново – обманчивый способ сохранения непрерывности. Он основан на надежде, что время и биография обратимы. А время может быть лишь повторено – но не повернуто вспять.