Критика русской истории. «Ни бог, ни царь и ни герой» [litres]

Почему в этой борьбе союзов московский оказался «наиболее приспособленным», хотя личные симпатии Хмельницкого и руководящих кругов казачества к нему вовсе и не лежали, это становится ясно, когда мы читаем переписку Богдана с Москвой с первых же шагов восстания. В первых же письмах перед нами стоит чудовищный, с точки зрения традиции, образ – польско-московского союза против казаков. Едва узнав о восстании запорожцев, московское правительство сосредоточило под Путивлем 15 000 человек. Формальным предлогом для этого был союз Хмельницкого с крымским ханом и возможность нападения беззастенчивых по части международного права крымцев на соседние русские области. Но казаки этому не верили и говорили, что москвичи «в речи на татар, а более на самих нас хотели ляхам помогать», как писал Богдан (20 июня 1648 года, вскоре после корсунской битвы) Хотмыжскому воеводе кн. Семену Волховскому.

Месяц спустя он писал путивльскому воеводе еще прямее: «Не надеялись мы того от вас, чтобы вы ляхам, недоверкам, на нас, православных христиан, на братию свою, помощь войсками своими давали…» Но московское правительство по-своему было право: даже и позднее, когда Украина уже признала московскую власть, беглые боярские люди и крестьяне собирались в глухих лесах целыми ватагами и хотели идти к Хмельницкому, надеясь найти на Украине и землю, и волю. Но в это время московская администрация в союзе и единении с казацкой могла их хватать и вешать, а что было бы делать, если бы казацкое государство стало совсем независимым?

На Москве значение того факта, что чернь – «правая рука» Хмельницкого, понимали едва ли не лучше, чем сам Богдан. Поскольку Московское государство было дворянским, а не боярским, оно было ближе к казакам, нежели к польским панам, но поскольку казацкая революция в начальном своем периоде была и крестьянской, она была одинаково страшна и панской, и дворянской «государственности». Хмельницкий должен был дать известный залог своей благонадежности, чтобы в Москве согласились хотя бы разговаривать с ним. В 1653 году, когда запорожское войско дало виденные уже нами блестящие примеры «восстановления порядка», вопрос был только об условиях союза: принципиально дело могло считаться решенным. Но в 1649 году для Москвы разумнее было держаться выжидательной политики, а чем осторожнее были в Москве, тем настоятельнее нужен был Хмельницкому московский союз, или, по крайней мере, благожелательный нейтралитет Московского государства.

Как польское восстание 1865 года было раздавлено Россией и Пруссией, так казацкое восстание XVII века было бы, вне всякого сомнения, раздавлено Москвою и Польшей, действуй эти последние вместе. Разъединить их было основной дипломатической задачей гетманов и после Хмельницкого, но те иногда разрешали эту задачу, становясь на сторону Польши, как это сделал Выговский. В разгаре же борьбы с поляками Хмельницкому не оставалось другого выхода, как искать московской дружбы, независимо от того, был он сам другом Москвы или нет.