Островитяне

— А кто, Исаак, твой государь? У нас вот царь Христос, и есть в Риме папа, и еще, говорят, есть какой-то император там на севере, у аламанцев. И всякий знатный на материке — не князь, так герцог, кто кому подчиняется, не всегда и поймешь. Ну а вы, евреи, — сами по себе, что ли?

— Наш царь — Всевышний, наша царица — Тора. А служу я госпоже, чье имя — Серениссима.

— Что за госпожа такая сиятельная? — удивляется Марко.

— Новая госпожа, пока мало кто знает ее имя. Но сила у нее прибавляется, и богатство ее растет. Ее земли на севере, ее голос на водах многих, нет там царя, а вы зовете ее Венецией.

— А, ты про это… Слушай, Исаак. Ты ведь после Курцолы на Фарию[18], а потом, небось, туда, в эту самую… Венецу?

— Так, Марко.

— Говорят, ты скупаешь всякие старые штуки? Которые остались от древних? Я тебе привез, посмотри. У нас тут ведь тоже римляне жили, давно, еще до нас.

— Так, Марко, покажи.

Девочка поодаль перестает играть и смотрит во все глаза. И во все уши слушает. Что за штуки у папы? Он не показал ей их, как она ни просила. Ну она же обещала, что не будет канючить, она понимает, что всей деревне нужны денежки и этот страшный дядька в страшной шапке даст их только за самое-самое ценное.

— Давай сначала с рыбой и травами разберемся, — говорит Марко еврею.

А чего там разбираться? Цены известны, давно устоялись, и уж эти двое точно знают, сколько и какой рыбы будет честно отдать за нож городской работы или шапку с перьями птиц, каких не водилось на Острове. Очень скоро молчаливые слуги Исаака грузят мешки и бочки на телеги, у Марка остается одна корзина да тючок с городским товаром.

— Вот смотри, Исаак, тут работа тонкая…

Купец откладывает в сторону какие-то бессмысленные железяки и черепки (за старьевщика они его, что ли, держат!), а на дне корзины завернуты в чистые тряпочки три мраморные статуэтки. Он осторожно разворачивает и придирчиво разглядывает их. У одной отбита голова, лежит отдельно, вторая безвозвратно утратила руку, третья сохранилась неплохо — только мелкие сколы да царапины. Ее, пожалуй, стоит взять.

Эта дева прекрасна, как сама Далмация, и юна, как ее рассветы. Волосы ниспадают на плечи, выбившись из-под легкой накидки, словно стадо коз сбегает с холма. Уста чуть тронуты полуулыбкой-полувопросом, словно хочет она что-то тебе сказать, но не знает, тратить ли на тебя свою вечность. Да, умели делать когда-то красоту!