Обещания богов [ознакомительный огрызок] [litres]

– Ты меня слушаешь или нет?

– Прости?

– Ты еще не понял, что все твои циничные манеры, игры в соблазнителя и опереточного хулигана – они больше не ко времени? – Она протянула руку и ласково потрепала его по затылку, как котенка. – Очнись, Симон, пока все твои козыри не превратились в свою противоположность. В концлагере ты окажешься всего лишь человечком ростом аккурат до приклада. И получишь им прямо в морду.

Симон вздрогнул. Грета была права: со всем этим умничаньем тонкий лед под его ногами скоро треснет. Интеллект вышел из моды. А что до пресловутой защиты… Рассчитывать на женщин, которых он шантажировал и с которыми спал, – в смысле неприкосновенности можно бы придумать и что-нибудь получше. Рано или поздно рогоносцы обнаружат, где собака зарыта.

– А не отправиться ли нам в гостиницу «Зара», как в старые добрые времена?

Грета улыбнулась:

– Мне жаль, милый. Ты и тут отстал от моды.

Он издал покорное «а-а», больше похожее на отрыжку.

– Лучше встретимся в «Байернхофе»[19], – неожиданно игриво сказала она. – Давненько я не ела их Kartoffelsalat[20].

На ее лицо вернулась улыбка, и он снова ею залюбовался. В высшем берлинском обществе ее кукольная головка производила эффект разрушительного урагана, а в это мгновение ее щечки напоминали две маленькие жаровни – подобные тем, которые она разжигала в штанах любого мужчины.

– Согласен на «Байернхоф», – капитулировал он. – В пятницу, в половине первого?

– Отлично, в полпервого.

Она поднялась с новым небесным шелестом.

– И ты дашь мне хоть слово вставить, – предупредила она. – Чуть меньше обычной белиберды, от тебя не убудет. Auf wiedersehen[21].

Симон без особого сожаления смотрел, как она уходит. Сказал себе, что он, в конце концов, интеллектуал. И ему приятнее ласкать не ее бедра, а «образ» ее бедер.