Автобиография Элис Би Токлас

Мы поднялись еще на пару ступенек и прошли сквозь незапертую дверь мимо студии где позже переживет свой самый мучительный период Хуан Грис но в то время там обитал некий Вайан, средней руки живописец у него в студии во время знаменитого банкета в честь Руссо будет дамская гардеробная, а потом спустились по довольно крутой лесенке вниз где в скором времени будет студия Макса Жакоба, и прошли мимо еще одной крутой лестницы которая вела в студию где не так давно покончил с собой молодой художник, Пикассо написал тогда одну из лучших своих ранних картин с друзьями собравшимися у фоба, мы прошли мимо всего этого и добрались до массивной двери Гертруда Стайн постучала в нее и Пикассо открыл и мы вошли.

На нем была надета как французы ее называют singe то есть «обезьяна», рабочий комбинезон из джинсовой ткани синей или коричневой, на нем кажется был из синей а называется он так потому что делается из единого куска материи под пояс, и если пояс не завязан, а его почти никогда не завязывают, он болтается сзади вот и получается обезьяна. Глаза у него оказались даже еще более чудесные чем я запомнила в первый раз, такие глубокие и такие карие, а руки такие смуглые и тонкие и нервные. Мы прошли в студию. В одном углу стояла кушетка, в другом крохотная печка с плитой для обогрева и готовки, несколько стульев, одно большое сломанное кресло где сидела Гертруда Стайн когда с нее писали портрет и пахло псиной и красками и там была большая собака и Пикассо переставлял ее с места на место как будто собака была мебель и не самая легкая. Он пригласил нас садиться но стулья были чем-то завалены все до единого так что мы остались стоять и стояли пока не ушли. Это было первое мое стояние но потом я обнаружила что они все так стоят целыми часами. У стены стояла огромная картина, странная картина в светлых и темных тонах, вот и все что я могу о ней сказать, на ней было много людей, огромное множество людей и рядом с ней еще одна, в такой красно-коричневой гамме, три женщины, все ломаные и в неестественных позах, и картина была довольно страшная. Пикассо и Гертруда Стайн стояли и говорили между собой. Я стояла в сторонке и смотрела. Я не могу сказать чтобы я хоть что-нибудь такое понимала, но было в этом что-то тягостное и прекрасное и гнетущее и словно из-под спуда. Я услышала, как Гертруда Стайн сказала, и мою тоже. Тогда Пикассо достал откуда-то небольшое полотно, явно незаконченное, которое он никак не мог закончить, очень светлое, почти что белое, две фигуры, полностью прописанные но незаконченные и заканчивать он эту картину не собирался. Пикассо сказал, но он же ни за что ее не возьмет. Да, я знаю, ответила Гертруда Стайн, но тем не менее только на ней все так, как оно было. Да, я знаю, сказал он и они оба замолчали. После этого они стали говорить совсем тихо а потом мисс Стайн сказала, ну что же нам пора, мы идем к Фернанде на чай. Да, я знаю, сказал Пикассо. Ты часто с ней видишься, спросила она, он покраснел как свекла и набычился. Я вообще там ни разу не был, с обиженным видом сказал он. Она усмехнулась, ну в любом случае мы сейчас как раз туда, сказала она, а мисс Токлас собирается брать уроки французского. Ах, мисс Токлас, сказал он, это у которой такие маленькие ножки совсем как у испанки и цыганские серьги а отец у нее польский король вроде Понятовских, конечно, как же она без уроков. Мы все рассмеялись и пошли к дверям. Там стоял очень красивый молодой человек, а, Ахеро[10], сказал Пикассо, познакомься с дамами. Он похож на Эль Греко, сказала я по-английски. Имя Пикассо разобрал, Лже-Греко, сказал он. Ах да я же забыла отдать тебе вот это, сказала Гертруда Стайн, отдавая ему пачку газет, это тебе в утешение. Он пролистал их, это были воскресные приложения к американским газетам, с Катценджеммерами[11]. Oh oui, Oh oui, сказал он, и лицо у него просто сияло, merci спасибо тебе Гертруда, и мы ушли.