Перекресток трех дорог [litres]

– Так, значит, это вы вызвали полицию? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Мы. – Женщины закивали.

– Сами мы к остановке вернулись. Нам так дежурный полицейский приказал по телефону. Мы ему точное место все никак описать не могли от волнения, – сообщила Кавалерова. – Он нам – вернитесь на остановку, ждите полицейскую машину. Покажете нашим сотрудникам место. Через десять минут приехали. Еще и автобус следующий не успел подойти. Так что и пассажиров-прохожих не было, – докладывала Кавалерова. – А потом ваши вообще проход закрыли к перекрестку.

– А вы сами какое отношение к монастырю имеете, Нина Борисовна? – поинтересовался Гущин.

– Я-то им седьмая вода на киселе. – Кавалерова вздохнула. – Не могу сказать, что монастырская жизнь меня привлекает, как Манечку. Если что и привлекает, то не уклад, а круг общения, люди монастырские, атмосфера церковная. Мы вот с Маней в госпитале волонтерничали весной – в самый разгар, ну сами знаете чего. – Кавалерова и на Гущина глянула своими выпуклыми серыми глазами. – Вы вот маску носите. Перчатки. И правильно. А у нас в госпитале такие дни были – у меня от маски кровавые полосы на щеках, потому что мы по двое-трое суток маски не снимали. Возле больных, у самых тяжелых в реанимации, в красной зоне.

– А все сам это видел. Я через это прошел. Я болел, – ответил Гущин.

Кавалерова задумчиво кивнула. И перевела свой взгляд на Макара, слушавшего их молча.

– Я посещаю монастырь. Сначала приходила к Мане, потом с монашками познакомилась. Они-то на карантине сидели, как все. А у нас были пропуска постоянные для поездок – мы же как медперсонал. Ну а потом в монастыре началась свара. Собственно, чего мы еще ждали? Вот, пожалуйста – чем все это закончилось! Убийством!

– А вы, когда увидели Серафиму Воскобойникову повешенной на дереве, подумали, что это убийство?

– Да. – Кавалерова кивнула. – Я Симу знала пусть и не очень хорошо, но достаточно. Богобоязненна она и истинная христианка. Она бы никогда не совершила суицид.

– Да у нас в монастыре они уже с ножами друг на друга – поубивать готовы, – горестно и пылко подхватила Павлова. – Такое безобразие творится. А для журналистов – все словно шоу. Приезжают с телевидения снимать наш позор! Эти – орда немытая – их гоняют чуть ли не палками. Драки, ругань! Казаков каких-то набрали для охраны. Какие они казаки? Алкаши все ряженые, самозванцы проклятые! А этот черт… что на нашу голову свалился… исповедник-то схимник… да он антихрист настоящий!

– Маня, ты не очень понятно опять выражаешься, – оборвала ее Кавалерова. – Полицейские не понимают твой церковный сленг. Да они и сами разберутся.

– Как ее нам называть – Серафиму Воскобойникову? Если она не монахиня, не послушница и не трудница? – уточнил Гущин

– Можно насельница, – сказала Кавалерова, – но это тоже не точно. Хотя… насельники – это те, кто какое-то место населяют. Зовите ее так.

– Вы считаете, что ее убийство как-то связано с происходящим в монастыре? – задал свой главный вопрос полковник Гущин.