Возможно, Беккет [calibre 5.28.0]

«Неужели не сделаем!» – сказал Панин. «Успеем!» – сказал Флягин. Проект законсервировали, ожидая смерти Сороса, а деньги…разве это деньги?

Флягин: «Электрички истории ходят каждые полчаса. Всегда на какую-нибудь да попадешь». Козин: «А если это была последняя электричка?» Панин: «Куда ты, Афиногеныч, собрался ехать, если ты уже давно приехал?»

Сорос, Альбом, Медный Всадник – до сих пор это еще страшные, проклятые, священные, грозящие ужасом и безумием, слова.

ххххххххх

Если сожалеть о неиспользованных возможностях, то тогда нужно искать на Неве место поглубже. Когда "возможно всё", индифферентное отношение к выбору – наилучшая стратегия для свершений. Никогда не выбирать между зеленкой и фломастером – брать зеленку. Панин любит вспоминать историю, когда наши поклонники, узнав, что мы художники, попросили "их нарисовать" – мы разрисовали их лица попавшими под руку кирпичами, землей.

Проблема выбора существует в тоталитарных дискурсах (например, в критическом дискурсе: Катя Деготь этим постоянно мучается), в ситуации же "подлинности" это вообще не является проблемой. Задача: имеется ряд стульев: какой из них выбрать? Решение: обойдемся без стульев. Логически это конечно некорректно. Как два умножить на два в после обеда в воскресенье равно четырем. Но в поле высказывания, где полем является настоящее чистое поле с колосьями до неба, иероглифический знак движения всегда уже адекватен всей смутной логике большого онтологического проекта. Без гарантий для сомневающихся.

ххххххххх

Я носил с собой в школьном портфеле сковородку и жарил прямо на улицах себе яичницу с луком. Это было таким вольным сочинением на тему пикника в историческом сердце города. Так же это были акции по провоцированию существования параллельных миров: я благополучно жег костры и закусывал на Литейном, Фонтанке в Летнем саду, под Эрмитажем, Университетом, оставляя после себя, как ведьма, горки пепла и куриную скорлупу – и хоть бы раз меня связали и бросили вниз по течению. Напротив, появлялись желающие подбросить топлива или разделить трапезу, сбегать на "Конюшенную в магазин. Но первоначальный толчок происходил от Новой Академии, когда дождливым апрельским воскресеньем Хлобыстин бросил клич "принести всем художникам свои старые (читай: бесполезные) работы, чтобы сжечь их совместно в едином костре на побережье, куда всех желающих доставит специальный ритуальный автобус!" И я пришел со сковородкой с намерением презентировать "Вкусную историю на чужой кухне". Но ни то автобус уже уехал, ни то вообще не предполагалось никакого автобуса, но на Пушкинской было по-воскресному мертво. На нет и суда нет. Значит, будем жечь свои эксклюзивные костры. Акция переименовалась в "Нет аутодафе!" Я попросил Шуру Ляшко быть свидетелем. Шура откликнулся, сделав несколько художественных снимков. Потом я видел в "Художественной воле" более чем скромный (лучше скажем стыдливый) костер новых Академиков с поднятыми почему-то вверх руками участников. Т. е. Изображений, как ни странно, стало больше, чем их было до изобретения Сожжения Изображений.