Когда начнутся дожди [litres] [Before the Rains]

Раскладывая на кровати одежду, Элиза вспоминала, как вчера вечером шла сюда. Закат окрасил небо ярко-алыми красками, звонили колокола в храме, а две девочки на роликах едва не сбили ее с ног. Обе завизжали, захихикали, а потом извинились на хинди. Элиза порадовалась, что более-менее поняла их речь, и мысленно поблагодарила свою старую индийскую айю[9], научившую ее этому языку. Перед отъездом из Англии Элиза брала уроки, чтобы освежить свои знания, и это тоже пошло ей на пользу.

Вскоре после этого слуга в безупречно чистых перчатках, белой форме и красном тюрбане принес на серебряном подносе миски с далом[10], рисом и фруктами. Разобрав вещи, Элиза с удовольствием улеглась спать пораньше. Если бы не шум, она уснула бы мгновенно: так устала с дороги. Сначала долгое путешествие из Англии, потом необходимость добираться до Дели, и еще один день пути до Джурайпура. Но на тишину во дворце рассчитывать не приходилось. Музыка, смех, пение птиц, кваканье лягушек и даже детские голоса – все это долетало через окно вместе с криками павлинов, больше похожими на кошачьи вопли. Поэтому ночь выдалась беспокойной.

Элиза лежала без сна, не в силах устоять перед особым очарованием ночной поры в Джурайпуре: барабаны, тростниковые флейты, запах дыма, а главное – осознание, что люди здесь умеют наслаждаться жизнью на всю катушку, несмотря на нищету и суровый климат пустыни.

В голове у Элизы помимо ее воли крутились самые разные мысли, в том числе об отце и о муже. Сумеет ли она когда-нибудь простить себя за то, что произошло? Она должна это сделать, иначе не сможет воспользоваться уникальным шансом, который ей представился, к тому же о том, чтобы приползти обратно домой к матери, как побитая собака, и речи быть не могло. Элиза едва осмеливалась признаться даже самой себе, что надеется обрести в Индии то, что утратила в день, когда они уехали в Англию.