Пастораль с лебедем

Визжит скрипка, бедная, словно волокут ее живую на живодерню. Кипит-пенится толпа, будто вот-вот через край перельется, а девушка — одна-одинешенька, и на всех ее не хватает.

Видит это Серафим, и больше невмоготу ему терпеть:

— Дай-ка и я потанцую с ней…

— А если я не хочу?

— А как же я ее отдал? — по-братски глядит на того Серафим.

— М-м, тебе поговорить охота? — И оставляет девушку посреди хоры и тянет Серафима в сторону. Огляделся разок вокруг, тяжело вздохнул по-мужски и ни с того ни с сего руки в бока: — Ну, говори.

А Серафим не очень-то понимает, к чему дело клонится, и спрашивает:

— Что?

— Ну ты глядел на меня так, вроде хотел что-то сказать.

— Я, бре, говорил об этой девушке.

— М-м… А ну-ка побожись!

— Ей-богу.

— Ну-ка, перекрестись…

И только Серафим собрался поднять три пальца ко лбу, тот — раз ему слева!

— Почему дерешься, бре?! — оторопел Серафим.

— А вот почему. — И тут же еще и справа поддает.

— Стой, что я тебе сделал?!

— Вот сейчас покажу. — И вынимает нож, из которого лезвие само выскакивает. — Вот сейчас тебя поучу.

Серафим стоит не шелохнется, будто сердце у него скрутило, говорит, будто ему все трын-трава:

— Давай бей меня, бре, давай режь меня, убивай. Ничего я с собой не могу поделать.

Видит все это парень и вдруг ни с того ни с сего — тьфу, тьфу! — прямо в глаза Серафиму. Ни с того ни с сего. А Серафим — он Серафим и есть… Тогда говорит тот, другой, с жалостью:

— Иди-ка ты, щенок, домой.

Однако и это не проняло Серафима, стоит не шелохнувшись. Тогда тот совсем взъярился, вытащил пистолет и — трах-тах-тах! — над самым его ухом. И не видно больше Серафима, на землю упал Серафим, подкошенный.

Вот так. Ну, а народу, понятное дело, многое множество, веселье большое, и кому какой интерес, что делают два петуха за забором. Но как услышали выстрел, мужчины валом повалили, и жандармы тут как тут, не говоря уж о женщинах и детях, этим всегда все интересно.

— Убит?

— Жив?

— Кто стрелял, в кого стрелял?

— Упаси нас, господи! Грехи наши тяжкие…

А Серафим на земле лежит распластанный. Рубашка, та, мамина, с цветами, гордость его прежняя, порвана в клочья, глаза его, большие, красивые — только в церкви, бывало, увидишь такие, — совсем закатились, лежит человек ни жив ни мертв, смотреть нет сил.

— Ранили тебя, Серафим?

— Кто?

— Где он?

Открыл Серафим эти свои глаза, большие, поводит ими вокруг.

— Сбежал, так ведь? — выплюнул зуб с кровью и попытался приподняться — а что ему еще делать? — Подумал он, что испугаюсь!

А люди как люди, не знаете вы разве людей? И посмеялись бы и поплакали, а все лучше словом обмолвиться. Говорят:

— Ничего, попадется он нам! Встань, Серафим…