Лодырь

После йоги на лоб нужно было приложить компресс, пропитанный отвратного запаха мазью. Вонял он ужасно, и ровно так же жег кожу, будто соки его впитываются в мозг прямо через череп. Включилась мелодия из отрывистых, разнотонных звуков. Голова закружилась.

– Можно я потрогаю твои волосы? – спросила меня Сьена с неестественным волнением.

– Конечно! – ответил я и опустился к ней на колени.

Шелковые, душистые руки массировали кожу под волосами, которые трепетно лоснились по ее запястьям. На меня нахлынуло что-то еще мне совершенно незнакомое, какая-то гипертрофированная любвеобильность, что ли… Грудь заложило, было сложно дышать и каждый новый вдох, будто последний наполнял легкие блаженством и растворял внутри все мирское. У меня вдруг появилось странное желание, даже интерес.

– Гатслир, ты как? – спросил я в потолок, еще не поднимая головы с ног Сьены.

Ответа не последовало. Помнится, даже звуки пропали, только эта пульсирующая мелодия в голове. Я привстал и посмотрел в конец комнаты. Гатслир и Корми целовались на кровати.

– Оставь, – нежно произнесла Сьена и прижалась ко мне, будто ребенок, спасенный из пожара.

В этом объятии я горячо сжимал весь мир со всеми его войнами, болезнями, нищетой и развратом… Сжимал и принимал, принимал и любил. Гатслир подошел сзади и крепко обнял меня «по-братски».

– Давай выйдем, – не было это ни предложением, ни просьбой, ни приказом, что-то иное, простое и ясное.

Я так легко, будто поддерживаемый кем-то или чем-то поднялся с кровати, и мы медленно пошли в комнату досуга, озирая потолок и стены удивленными глазами. Внутри мы остановились у грязного аквариума.

– Ну? – спросил он.

– Это что? – суть вопроса была понятна сразу.

– То, что так активно запрещают, то, на что ты плевал…

– Не могу…

– Отпусти плохое!

Мы пробыли там, как потом выяснилось, два часа. Этот магически быстро пролетевший отрезок времени был заполнен и обыкновенной проповедью, и сакральными тайнами наших жизней, и слезами, и клятвами о поддержке друг друга, планами, мечтами, идеями, сплетнями и всем, всем, всем, как он выразился, что не дано понять остальным.

На следующий день все высыпались и отъедались. Потом все повторилось снова. Так прошла неделя, вторая… Не буду даже уходить в подробности каждого вечера, но и не скажу, что все было одинаково. После ледяных примочек, после зловонного компресса мы будто вновь становились не то чтобы семьей, чем-то выше и роднее этого – дети из одной утробы, обременённые десятилетней разлукой, которые наконец встретились. Все же один из тех вечеров поведаю.

Мы со Сьеной ушли из комнаты Гатслира – так же беспричинно, так же на понимании с полуслова. Мы оба знали зачем вышли, но куда?

– Пойдем ко мне, – предложил я.

В комнате был Фрай. Он что-то писал за столом и встретил нас изучающим взглядом.