Мамочкин сынок
- Автор: Лиханов Альберт Анатольевич
- Год: 2018
- Язык: русский
- Жанр: Детская проза
Электронная книга - «Мамочкин сынок». Краткое содержание книги:
Ну конечно, мы играли в войну и всегда побеждали врагов. Мы отважно бросались в детские атаки против таких же, как мы мальчишек, соседей по улице. Но ничегошеньки-то мы не могли знать про то, что будет с нами, если нам объявят: на страну напал враг!
Всё совершилось очень быстро. Отец ушёл добровольцем в первые же недели, как началась мобилизация — какое странное и страшное слово. И мы остались с мамочкой, одни. И хотя у меня были бабушка и дедушка, но они жили не так уж близко и наша маленькая комнатка стала — как, впрочем, и была — нашим уголком, пристанищем, нашим местом обитания, довольно, всё-таки, одиноким и бесприютным без отца.
И всё, что было со мной, вокруг меня и для меня, стало мамой. Мама помогала одеться, пока я был маловат, кормила, завязывала в морозы шарф, подняв перед этим воротник тощенького пальтеца, вела меня за руку в школу, да так вела, что я мог, как недоспавшая лошадёнка, наполовину спать, передвигая всё-таки ноги. Мама не любила говорить мне назидательные слова, это делала бабушка, когда оказывалась с нами. Мама терпеливо, частенько молча, выполняла свои материнские обязанности, о которых я стал думать, оказавшись очень взрослым, она просто продолжала жизнь, прежде всего, мою, ну и свою. Всего-навсего. А оказалось, что она спасала меня, делала то же самое, что отец на войне, только это спасение не выглядело чем-то необыкновенным: мамочка бежала бегом ко мне из своего госпиталя, чтобы поскорее накормить, а, может, прежде всего увидеть, что я жив-здоров и жду её.
Мамочки моей давно нет, и давно закончилась страшная война. Но вот почему-то я не могу забыть даже самых мелких мелочей, из которых состояла наша тыловая жизнь в войну. Больше того, чем старше я становлюсь, тем ближе они ко мне приближаются. Будто кто-то говорит, напоминает мне: не забудь, не забудь! Расскажи другим, новым людям.
Вот я и пробую, уже в который раз, рассказать детям новых, и, к сожалению, часто равнодушных времён про времена иные, горькие, но и счастливые, когда мы были непобедимы. И когда наши мамочки спасали своих сынков.
Помните то, что с вами не случалось. Знайте время, когда жили ещё не вы...
Альберт Лиханов
И вот мы вышли с мамой из служебного входа, я схватил её за руку, и, припрыгивая, поскакал рядом.
Мне хотелось кричать от радости, громко разговаривать, смеяться без всякой причины, а мама плакала, вытирала глаза оборотом варежки из козьей шерсти, и спрашивала кого-то:
— Я не понимаю! За что? Почему это случилось с нами? А Боря?..
Про Борю они говорили прямо при мне, вздыхали, повторяли, что, может, ещё образуется, и он отыщется, но быстро возвращались мыслями ко мне, друг к другу, к тому месту и времени, где мы находились. И радовались опять! Как радовались!
А тут на улице, мама снова заплакала.
— Мне страшно! — вдруг проговорила мама, обращаясь к кому-то, но совершенно явно, что не ко мне.
— Да ты что! — крикнул я. — Папа! Папа приехал! И всё снова! Снова...
Я формулировал свою мысль с трудом, и мне было хорошо сегодня, сейчас, только что в госпитале.
— Снова! Как до войны! — договорил я потише, и на меня уставился какой-то пожилой прохожий в шляпе — совершенно не приспособленной к морозу. Ясное дело — эвакуированный.
На углу, от которого до нашего дома оставалось два больших квартала, мама сказала:
— Ты беги, а я постою! Когда ты подойдёшь к калитке, махни рукой. Мне надо возвращаться на работу.
— Папе привет! — крикнул я.
И побежал домой. У калитки, прежде чем махнуть рукой, оглянулся на маму. Маленькая, тоненькая фигурка на далёком пустынном перекрёстке. Она подняла руку, и я знал, что это знак мне и всё, в общем-то, в порядке.
Но, странное дело, нежданные мурашки покатились по моей спине. Непонятная тревога сжала горло и не отпускала никак.
Малым своим, совсем не опытным умом я подумал, что это неожиданное беспокойство, сменившее нечаянную радость, может быть мне предупреждением.
Мол, погоди, мальчик. Не радуйся так безмерно! Остановись. А ещё лучше призадумайся!
8
Раньше мамочка моя приходила с работы в пятом часу, а зимой это было уже темно, и я всегда начинал волноваться с наступлением сумерек. Электрические фонари, пусть даже и редкие, теперь не горели. А люди ходили не по тротуарам, а по дороге: от снега ведь исходит свечение, и можно разглядеть идущего навстречу человека или повозку. Да ещё мерцающие звёзды помогали людям с неба. Мороз их как будто подновил, почистил и даже приспустил к нам с неба, поближе к народу, чтобы видней виделась дорога и все на ней препятствия.
Теперь мама возвращалась каждый день поздно, после госпитального отбоя, иногда я дожидался её в постели, куда меня запечатывала бабушка. Всякий раз приносила новости: вот отцу сделали повторный рентген, а вот и сняли гипс, теперь надо разрабатывать руку — и я подробно расспрашивал, как это выглядит — “разрабатывать”.
Мамочка улыбалась почти непрестанно, но вид имела не просто усталый, а измождённый. В госпитале она никогда не обедала, бежала домой, а когда там оказался отец, этот обед переносился на поздний час, и бабушка маму ругала за то, что она голодает, наносит урон своему здоровью, хоть и сама — медик.
Но мама легкомысленно улыбалась, быстро ела, спрашивала меня про детский сад, не дожидаясь ответа, залезала под одеяла и сразу засыпала.
Бабушка уходила на цыпочках, ей ещё предстояло ночное путешествие в темноте, я накидывал крючок на дверь, босиком возвращался в кровать и следовал за мамой в царствие сна.
Однажды мама сообщила, что через два-три дня отца выпишут из госпиталя, но ещё с неделю он проживёт на домашнем режиме, и потом снова — на фронт.
Ещё она сказала, что мы втроём — папа, она и я — пойдём в фотоателье и сфотографируемся на память.
Меня это объявление удивило, хотя кто же отказывался сфотографироваться в те времена, да ещё в каком-то ателье.
День возвращения отца из госпиталя не получился праздником, хотя мы все принарядились. Накануне мама сразу после работы убежала к какой-то знакомой, и та сделала ей завивку. Папин довоенный костюм утюжила бабушка утюгом на углях, добравшимся до наших времен из какой-то далёкой старины: она раскачивала его, и угли внутри краснели, радовались и жгли. Она же выгладила мой, ясное дело, довоенный костюмчик — матроску. Где-то в шкафу валялась бескозырка к матроске с надписью “Урицкий”. Но я не знал, кто такой “Урицкий”, и бабушка не взялась объяснить, что означает это слово. Ответила:
— Просто корабль.
Но какая бескозырка, если за окном трещит мороз, дай Бог добежать, не обморозившись, до фотоателье. А этим заграничным словом обозначалась дощатая пристройка с высокими гладкими стенами в светлых обоях ровного цвета, со стеклянной крышей, откуда лился солнечный свет. Фотографом оказался человек моложе отца, но с деревянной ногой, как в сказках, в телогрейке и шапке-ушанке, потому что в ателье была ледяная холодина.