Ах, эта черная луна!

— Можете мне поверить, у меня не было ни малейшего желания целиться именно в нее. Вы не смогли разбудить в ней женщину, Юцер. Вам это не под силу, вы не умеете любить. Она это поняла, и жизнь показалась ей обременительной. Она устала от барахтанья в трясине. И ей было ясно, что ваша дочь готовит решающий удар. Наша королева ушла от всех вас в сон, уплыла в него в цветах и мечтах. Я ей завидую.

— Возможно, я действительно живу во сне, — после короткого молчания сказал Юцер, — но это хороший сон. А вы живете в кошмаре, и, как и раньше, получаете от него удовольствие. Я не стану увеличивать это удовольствие своими придирками. Однако помните: если вы протянете свою костлявую руку к Любови, я вас прикончу. А я достаточно знаю о вас и ваших делах, чтобы запрятать вас в клетку на всю оставшуюся жизнь. Кстати, рассказали ли вы… моей несчастной жене, как вам удалось шантажом и обманом, и более того, подлогом отобрать дачу у бедной вдовы вашего кузена? Или вы наплели ей с три короба про бриллианты и прочие сокровища вашего загадочного острова?

— Бриллианты пришлись кстати, — сухо ответила Натали и ушла.

Она шла спокойно и даже величественно, но ее походка была лишена привычной грациозности.

— Так-то, — усмехнулся Юцер, — так будет лучше.

Он снова попытался представить себе озеро и катафалк, но видел только клумбу с гортензией, а за ней памятник вождю пролетариата с рукой, указующей на здание КГБ. Встав со скамейки, Юцер поплелся к Гецу. Его друг был сломлен смертью Мали не меньше, чем Юцер. Гец искал вину в себе, находил ее, ужасался и погружался во все более глубокое отчаяние. Тайное стало выпирать из всех углов. София забилась в угол и ворочала глазами, как испуганная курица, а порой начинала клохтать и бить крыльями по земле, поднимая в доме душную пыль. С этим надо было покончить.

— Я добился признания от Натали, — сказал Юцер Гецу. — Она знала все слабые точки Малиной психики и ударила по всем клавишам разом.

— Зачем? — растерянно спросил Гец.

— Чтобы отомстить мне, всем нам, за жизнь, прожитую не так ужасно, как ее жизнь. За все, что ей пришлось перенести. Ты должен это понимать. Она наврала Мали черт-те чего, оговорила всех вокруг, вогнала ее в тоску, а ты и сам знаешь, как субтильна была психика покойной к концу зимы.

— Ты напоминаешь мне, что у нее были депрессивные состояния? Я это помню. Я должен был быть начеку.

— Ничего ты не был должен. Мы все были должны… Я не знаю, кто кому и что был должен! Смерть — легкий выбор в безумии нашего существования!

— Ты обвиняешь ее?

— Я никого не обвиняю. Я хочу покончить с обвинениями. Я хочу просить у тебя милости: дай мне скорбеть спокойно о женщине, которую я любил. Может быть, меньше, чем она того заслуживала, возможно, меньше, чем любил ее ты, вероятно, не так, как надо, но любил! Отпусти меня, отпусти себя, дай нам всем передышку, Гец! Дай ей уйти. С этим уже ничего нельзя поделать.