Женаты против воли

Полюбовавшись на нее секунд пять, снова тяжело вздохнула и стерла. Жаль, что свою жизнь нельзя вот так же стереть и написать заново, как захочется.

Часы на тумбочке показывали три минуты первого.

— Вот я и стала совершеннолетней.

Только радости от этого не испытывала.

Мой день рождения, который я впервые встречала одна, вдали от семьи, от дома, от близких людей.

Этим утром меня будила мама. Заходила с восходом в комнату, изменив своим привычкам. Будила меня, целовала и дарила подарки.

Бабушка собственноручно пекла торт не доверяя кухаркам. Мой любимый. С пышными коржами, пропитанными сладким сиропом, кисло-сладкой прослойкой из сваренных ягод и белоснежным кремом.

Вечером, после ужина, мы устраивали небольшой праздник…

Но все это было раньше, в другой жизни, в которой Лирин Монрей не было места.

Сидеть на подоконнике было неудобно и холодно. Противный сквозняк дул из щелей, заставляя тело в тонкой сорочке покрываться мурашками.

Но я упорно продолжала сидеть, отказываясь вернуться в кровать. Лишь сильнее укуталась в тонкую шаль, продолжая смотреть в окно, пытаясь хоть что-то рассмотреть в непроглядной мгле.

Завтра…

Завтра все решится.

Но уже сегодня сонное царство, в которое меня под конвоем отправил глава рода, будет разрушено.

Четыре месяца заточения подходили к концу. Четыре месяца, в течение которых я сходила с ума от ситуации, в которой оказалась, отчаянно пыталась найти выход и понимала, что его нет.

Каждое утро я вставала с мыслью о том, что надо все исправить, а каждую ночь засыпала с уверенностью, что вот завтра уж точно найду способ вернуть себе жизнь.

А теперь времени уже нет, и завтра тоже нет… как и выхода.

Тело вновь покрылось дрожью, но на этот раз причиной был не сквозняк, а собственные не слишком радостные мысли.

Завтра на глазах свидетелей Лирин Монрей сочетается браком с Коннором Хоторном.

Сочетается-то Лирин, а смотреть в лики богов и лгать им и Хоторнам буду вынуждена я.

Боги не прощают игр.

Встав с подоконника, я прошлась по комнате. Туда-сюда, разминая затекшие мышцы. Эти четыре месяца мне не разрешали тренироваться, запретили вызывать Эфри, хотя кулон не отняли, да еще и книги все отобрали. Если не считать годовую подписку Наты на дамские журналы, в которых печатались длинные любовные рассказы. Но это я читать не смогла, даже от скуки.

Единственное, что мне разрешалось делать, — это посещать семейную часовню, в которой завтра меня повторно отдадут в жены Коннору, вышивать, рисовать и думать о своем поведении, с обязательными муками совести. Из всего перечисленного я согласилась только с первым пунктом.

Нет, в религию я не ударилась и замаливать грехи не собиралась, а совесть давно молчала. Виноватой я себя точно не чувствовала.

Мои частые и долгие посещения были вызваны совсем иными причинами.

Церковные книги.

Толстые тома и многочисленные догматы, которых было так много в глубоких подвалах под зданием часовни. Кроме того, они при всей своей набожности и нравоучительстве содержали записи о прошлом.