Демон абсолюта

Когда, месяц спустя, он скрылся, чтобы спокойно писать, предполагали, что он собирался организовать вооруженное восстание в Сирии; и Алленби получил приказ запретить ему продолжать путь, если он отправится через Египет. Полковнику Уэйвеллу было поручено обзвонить руководство всех портов и аэродромов, предупредив, что за тайную высадку Лоуренса они отвечают своей военной карьерой. Сам же Лоуренс, срочно вызванный к Уэйвеллу по прибытии из Каира, был спешно доставлен к нему, непричесанный, с непокрытой головой и без ремня, чтобы узнать, в чем его подозревали — и отужинать с Алленби[544].

Он уехал, не в Дамаск, а в Лондон, где, сойдя на берег, узнал о неотвратимом решении конференции.

Если он еще не был той легендарной фигурой, которой ему вскоре предстояло стать, он уже не был и «политическим офицером», которого до сих пор окружала профессиональная тайна, и масштабы его успеха были известны лишь нескольким людям. Начиналась его легенда.

Американский журналист Лоуэлл Томас[545] был направлен в Лондон в 1917 году, чтобы посетить фронт и предпринять, по возвращении в Соединенные Штаты, серию конференций в пользу союзников. Служба английской пропаганды направила его на Восток, где Алленби готовил наступление. Лоуренс тогда был на устах у всех офицеров в Каире, которые не забыли ни его неряшливости, ни его ироничности, и яростно нападали на его идеи, его тактику и его личность; но эхо его действий, далеких и почти неконтролируемых, исходило одновременно от Арабского бюро и от слухов на базарах, делая из него идеального героя репортажа. Лоуэлл Томас встретил его в Иерусалиме, в костюме принца Мекки. Его инстинкт журналиста был достаточно верным, а личность Лоуренса — достаточно своеобразной и иногда достаточно захватывающей, чтобы журналист понял, что может рассчитывать на эпическое приключение.

Он был послан на несколько недель к арабским войскам, в сопровождении оператора. Он смог вернуться в Соединенные Штаты лишь после войны; когда он говорил о западных фронтах, сборы были скудными. Но кампания в Палестине была мало известна, а кампания в Аравии — совсем неизвестна. Эти битвы были возрождением военной романтики, которую мрачные гекатомбы Европы потопили в трясине Фландрии. Публика валом валила на эти эпопеи, подкрепленные документальными премьерами, которые он представлял публично, так что ему пришлось нанять для представления самый большой зал в Нью-Йорке; и Бертон, один из первых английских импресарио, услышав Лоуэлла Томаса, решил повторить его конференции в Лондоне.

Он пригласил его на пятнадцать дней; Лоуэлл Томас провел там месяцы. Неведение, в котором пребывали англичане, как и американцы, о подробностях кампании на Востоке, интерес к этой необычайной истории — истории двух героев, попавших в анналы империи, организаторский талант Бертона, который отважился на святотатство — снял Ковент-Гарден, чтобы показывать там кино — сделали из первой конференции единственную «крупную премьеру» после войны, и зал каждый день был полон, хотя стоял август месяц, и вся Англия отправлялась в отпуска, которых не бывало пять лет. Сближение имен Алленби и Лоуренса придавало не меньше славы последнему, вчера еще неизвестному.