Парень моей подруги

Да, с таким парнем опасно завязывать отношения, особенно в моем случае, но, а почему бы не попробовать. Ведь с Ромой у меня ничего не вышло. Не смогла после того случая в клубе, те поцелуи невозможно было забыть.

Когда нас увидел вместе Рязанов и хорошенько его отмутозил ни за что, это была наша последняя встреча, тогда я все ему объяснила, что мне нравится другой и крутить шашни сразу с двумя или обманывать кого-то я не собираюсь.

Это как минимум не честно.

Да и зря я тогда так разозлилась на Рязанова, его можно было понять, он увидел меня с другим и рассердился.

Пока Филипп печатает в ноуте, не могу отвести взгляда. Рассматривая его более досконально, понимаю, что меня ведёт, причем, по-настоящему.

Хорош, как же хорош. И не верится, что он сейчас со мной, не где-то в клубе с шикарными девчонками, а тут, помогает, подшучивает, при удобном случае касается, обнимает. И лезет своими губами, куда не просят.

А я цвету и благоухаю.

В этот момент понимаю точно, влюблённость ударила наотмашь. Но мне не было от этого грустно, я чувствовала себя как никогда свободно и радостно.

Все эти дни, что мы толком не общались, мне его очень не хватало, и я не хочу, чтобы он вновь пропал.

Все, дорогая, ты влипла. Мои поздравления, отныне ты игрушка этого наглеца.

Когда конспекты наконец были откинуты в сторону, я повалилась на кровать, массируя затёкшую шею.

Немного полежали в тишине, и, когда я почувствовала, что начинаю залипать, то услышала возню рядом с собой.

Провернула голову, столкнулась с самыми красивыми карими глазами, что сверкали как два фонаря.

– Расскажи мне о своих родителях, – прошептали его губы. – Твоя мать... почему продолжает быть с твоим отцом?

Вздохнула. Выдохнула. Вновь устремила взгляд в потолок.

Стоит ли рассказывать?

Все же решилась. Плохо мне от этого уже не будет, все уже в прошлом, за несколько тысяч километров.

– Это сложно. Я тоже не могу понять, наверное, любовь, потому что раньше я думала, что ее держит лишь то, что я живу с ними, она не стеснялась часто об этом упоминать, – выдаю на духу, кривя губы.

– И я винила себя, каждый раз, когда он поднимал руку, на неё, на меня.

Глаза начало печь, и я, шмыгнув носом, посмотрела на растерянного парня.

Да, я ему признавалась, что шрам на щеке оставил отец, но не говорила, что он нас бил.

Знаю, это тяжело принять. Практически невозможно.

– Малыш... – коснулся моей щеки, провёл пальцами по месту, где было давно затянувшееся рассечение, где были наложены швы.

Но этот случай далеко не самый неприятный, бывало хуже. Самое больное – это не физическое насилие, а моральное.

Сердце сжалось в грудной клетке, но я продолжила.

– Каждый раз я думала лишь о том, что во всем виновата сама, мешаю матери от него уйти. Но самое для меня непонятное это то, что я уехала, а она продолжает быть с ним, – проговорила с яростью, действительно поражаясь ее глупости.

Она могла уйти. Могла! Но не стала, не захотела.