Барон Унгерн

Оссендовский, естественно, согласился. «Напоследок, — пишет Першин, — он сделался чем-то вроде советника при Унгерне и усиленно подогревал его оккультизм». Сочувственно выслушивая монологи барона о «проклятии революции», предсказанном Данте и Леонардо да Винчи, Оссендовский преследовал цель сугубо утилитарную — понравиться собеседнику, чтобы с его помощью вырваться из Урги в Китай, к железной дороге, к морю. Иначе об этом нечего было и мечтать.

Оссендовский не скрывает этих планов. Он сообщает, что перед тем, как выступить в поход, Унгерн сдержал обещание и в благодарность за десять дней, проведенных в «культурном обществе», отправил его на восток с торговым караваном, идущим к китайской границе. Через 12 дней караван достиг Хайлара, там Оссендовский сел на поезд и с комфортом отбыл в Пекин, откуда затем перебрался в Америку.

Поговаривали, впрочем, что из Урги он выехал не на верблюде, а в автомобиле с личным шофером Унгерна, с охраной и крупной суммой денег. Першин слышал, будто барон дал ему какое-то «важное задание», но не знал, какое именно. Сам Оссендовский впоследствии говорил, что должен был передать деньги жившей тогда в Пекине жене Унгерна. Другую версию излагает Бурдуков — тот самый колонист, который в 1913 году сопровождал барона в трехдневной поездке от Улясутая до Кобдо. Он пишет, что Оссендовский сумел внушить Унгерну, будто знает место, где скрывается Михаил Александрович, обещал доставить его в Монголию и получил деньги на расходы, связанные с выполнением этой миссии[173]. Не известно, так ли это, но в пользу версии Бурдукова говорит одна фраза из письма Унгерна своему пекинскому агенту Грегори: «Верьте профессору!» Именно так называли Оссендовского в Урге. Предполагалось, видимо, что они с Грегори будут действовать совместно. Для передачи денег Елене Павловне такого рода предупреждений не требовалось, золото само по себе служило лучшей рекомендацией.

Тем самым Оссендовскому удалось увильнуть от другого, куда более опасного поручения. Служивший в Азиатской дивизии его соотечественник и хороший знакомый, поляк (точнее, польский татарин) Камиль Гижицкий, сообщает, что в то время Унгерн собирался направить кого-нибудь послом в Тибет, к Далай-ламе XIII, и в поисках подходящей кандидатуры остановил выбор на Оссендовском. Само собой, такая перспектива его ничуть не прельщала.

Обмануть Унгерна было нетрудно, маниакальная подозрительность уживалась в нем с доверчивостью. Это типично для людей с осознанием своей особой, свыше предопределенной миссии: они уверены, что видят окружающих насквозь, и гордятся этой прозорливостью как свидетельством собственной избранности. Презирая большинство соратников, называя их «толпой голодных кровожадных шакалов», Унгерн время от времени приближал к себе кого-то из них, кто казался ему исключением из общего правила. В последние месяцы жизни барона его фавориты сменяли друг друга с неимоверной быстротой. Почти все они проходили один путь — от демонстративной близости до неизбежной опалы. Оссендовского ждала та же участь, просто за десять дней Унгерн не успел в нем разочароваться. Ему тоже предстояло пасть под бременем возложенных на него и не оправдавшихся надежд, но он виртуозно сыграл на слабых струнах своего покровителя[174]. Если Бурдуков прав, расчет Оссендовского строился не на пустом месте: по слухам, Михаил Александрович после долгих странствий нашел приют в Шанхае, в доме заводчика Путилова. Назывались и другие его китайские адреса — Пекин, Тяньцзин. Маршрут Оссендовского пролегал через эти пункты, но конечной точкой имел Нью-Йорк.

Перед походом в Забайкалье в дивизии распространялось известие, будто Михаил Александрович, ожидая первых успехов в борьбе с красными, находится на пришвартованном во Владивостоке японском броненосце. Слух явно был инспирирован сверху. Трудно сказать, насколько реальной считал Унгерн перспективу появления в Сибири «законного хозяина Земли Русской», но Михаил Александрович и грядущий спаситель человечества «Михаил, князь великий» из «Книги пророка Даниила» для него не сливались воедино. Их тождество декларировалось в пропагандистских целях, сам Унгерн в него не верил. На допросе он прямо заявил, что под библейским Михаилом не подразумевал Михаила Романова, и «Михаил, указанный в Священном Писании, ему неизвестен». Тем не менее кое-какие догадки на этот счет у него имелись.