Опасная седина монет

Расположившись за столом в комнате, Папа показал пальцем на стул рядом, приглашая девушку:

— Садись! Жуй!

Покорно сев, она принялась за еду.

Папа жевал молча, сосредоточенно, мысли его были далеко отсюда. Елена всячески старалась понять, стоит ли ей и дальше бояться Папы. В постели как будто остался доволен ею.

Впрочем, здесь бабка надвое сказала. Не угадаешь. Это как в кроссворде: можно слово точно определить, а можно лишь думать, что угадал верно. До той минуты, пока другие слова не покажут его правильность либо неточность. Ясно одно: расслабляться нельзя, держать ухо надо востро. Потому что прочитать что-то на монолитном лице не удается. Только видно, как движутся скулы и недобро давит тяжелый взгляд. Молчит и молчит больше, чем говорит. Ничего плохого ей пока не сделал, даже посадил с собой за стол.

А ведь в ее работе бывало, когда она сутками не ела, но при этом от нее требовали, чтобы не уставала и не канючила. А Папа сам работает как машина, не утомляется, но и от нее требует трудиться до седьмого пота. Хотелось бы забраться в Папин мозг и узнать, о чем он думает. Интересно.

Уловив ее любопытный взгляд, Дусев посмотрел недовольно и жестко, заставив ее втянуть голову в плечи.

Поев, поднялся, пробежал взором по ее стройному телу, кивком головы показал на диван и снова подмял под себя.

Занимаясь с нею, он представлял перед глазами Александру. Удивительно, как многое из того, что умела делать Александра, совпадало с тем, что делала эта девка! Как их тела и движения похожи! В какие-то моменты у него возникала полная иллюзия присутствия Александры в постели. И появлялась злость на Елену, которая, собственно, была ни в чем не виновата. Он изматывал себя и изматывал ее — какая-то внутренняя ярость заставляла его продолжать и продолжать свое бешенство.

На исходе дня в мозг Папы ударила волна бешенства, вместо лица Елены перед ним вдруг ярко засветило лицо Александры, и он выдавил:

— Стерва ты, Александра! — Сорвал с места девушку и гневно сбросил с дивана, крикнул подручным. — Возьмите поганку! И драить до посинения! Иначе пристрелю, как козлов.

Вытащив мигом Елену из комнаты, подручные поволокли ее в спальню. Папа не слушал ее визг и крики, которые доносились оттуда.

Трое суток продолжался кошмар — девушка уже не осознавала, что с нею творят. Мозг отказывался воспринимать происходящее, это было какое-то безумие, вне разума. Трое суток три здоровых мужика не давали ей передышки, грубо и безжалостно ломали обессиленную и беспредельно измочаленную, оставляя синяки и ссадины по всему телу. Ей уже было все равно, что происходило. Она не думала о том, чтобы выжить, — она уже вообще ни о чем не думала.

Через трое суток, поздним вечером, когда на улице уже зажглись фонари, в квартире появился Кагоскин. Елена бездыханно лежала на диване рядом с Папой. Выдавая вперед острый подбородок, врач вошел в комнату и подобострастно сел на стул, часто моргая глазами.