Собрание сочинений в шести томах. Том 1

— Хозяйка, можно ли горячей воды? А впрочем, и холодная сойдет.

Хозяйка, темноволосая женщина, статная для своих уже немолодых лет, аккуратная, крепконогая, мягко излучая из глубины прозрачных глаз ласковый свет, пропела звучно:

— Холодной? Обдеретесь весь. Вон яка щетина у вас. Мой чоловик холодной не брився… Разве жалко воды?

— А муж где же? Воюет?

— Где же ему быть? С сорок первого року. Може, и неживой уже. — Хозяйка всхлипнула, ноздри дрогнули, из-под ситцевой косынки трогательно белела по-девичьи ровная ниточка пробора.

— Ну, не стоит, не надо это, слезы никогда не облегчают, — заговорил Ермаков, и ему захотелось успокоить ее, погладить по волосам возле этого жалко-аккуратного пробора, — Ну что же плакать? Война кончится, все станет ясным, — И тронул ее горячее круглое плечо. — Ведь всему бывает конец…

Она не отстранилась, только прерывистым вздохом высоко подняла грудь, сказала:

— Когда ж она кончится? Закрутила она весь свет, як цыган солнце!

— Да, закрутила, — задумчиво согласился Ермаков. — Закрутила…

Она как-то влажно смотрела сквозь смокшиеся ресницы, и он спросил почти родственно:

— Трудно одной?

— Ой, как лихо, — прошептала она и, закрыв глаза, покачала головой.

Бреясь, он глядел в потускневшее зеркало на свое исхудавшее лицо, от которого за эти дни отвык, и не узнавал, иногда видел, как входила и выходила хозяйка, ловил внимательные взгляды украдкой и с нежной жалостью к ней, к неизвестной, одинокой жизни ее думал: «Если бы месяц назад…»

Тот знакомый и незнакомый человек в зеркале, задержав помазок на намыленной щеке, смотрел грустно, непрощающе.

Он чувствовал, что остыл, что выжглось что-то в нем, опустело и не хватало той прежней энергии, той силы, что не сдерживала его прежде. Он подумал о Шуре, о ее стыдливых и исступленных губах в первую ночь в землянке и вспомнил о том, как она обнимала его и будто не хотела этой близости. «Нет, ты не любишь меня, не жалеешь совсем. Тебе нехорошо со мной. Ну скажи, скажи!» И тот незнакомый ему, усталый человек в зеркале болезненно прижмурился, точно вспомнил, что был когда-то непоправимо виноват.

«О чем это я? Размотались нервы. Такое чувство, словно заплакать готов!.. Совсем никуда! — подумал он, испытывая знобкую боль в сердце. — Огрубел, огрубел за три года… Все казалось простым, как выбриться вот».

— С кем это вы говорите? — распевно спросил голос хозяйки за его спиной. — Сумно вам, чи шо? Кого ж вы в зеркале бачите?

Неслышно подошла сзади, наклонилась, чуть задев полной грудью его плечо, и, заглядывая в зеркало с медленной улыбкой, нежно касаясь мягким, как вода. взглядом его лица, шепотом повторила, тепло обдав дыханьем его волосы:

— Что же вы бачите? Веселый были и нахмурились… Сумно?

И он, внезапно тронутый этим, погладил ее руку, шершавую, несмелую, сказал откровенно, будто давней знакомой:

— Устал я. Вот отдохну, все пройдет. Устал очень…