Сплошная скука. Реквием по шалаве

Гость смотрит на часы и замолкает, надеясь, видимо, услышать мое «да».

— Как будто пошел дождь, — говорю я.

По железной кровле действительно постукивают крупные тяжелые капли.

— Пусть идет! — пожимает плечами Сеймур. — В классических драмах при подобных ситуациях не дождик идет, а гром гремит, разражается буря.

В темном прямоугольнике окна при свете лампы сверкают струйки дождя. Они сгущаются, и вот уже полил настоящий ливень, но в мансарде по-прежнему душно.

— Ну, что вы скажете? — поторапливает меня собеседник.

— Я уже сказал, Уильям.

Он смотрит на меня настороженно, словно не верит своим ушам. Потом стремительно склоняется над столом и кричит почти мне в лицо:

— Значит, подписываете свой смертный приговор?!

— А, смертный приговор… К чему эти громкие слова?..

Из груди Сеймура вырывается не то вздох, не то стон:

— Значит, громкие слова, да?.. Господи, неужели окажется, что это у вас не характер, а обычная тупость? Неужели вам невдомек, что отныне вы наш узник и пленник, что вам ниоткуда отсюда не уйти, что вам ни при каких обстоятельствах не покинуть эту квартиру, потому что уже через четверть часа ее блокируют мои люди, и достаточно мне подать знак, чтобы вы попали к ним в лапы?

Я смотрю на него, и меня изумляет не столько последняя новость, сколько то, что лицо его искажено злобой, на нем не осталось ни малейших признаков самообладания. С того момента, как началась эта гнетущая связь, при всех наших словесных схватках он ни разу не выказал раздражения, ни разу не повысил тон; я мог подумать, что высокие тона вообще отсутствуют в его регистре. И вот, пожалуйста, этот невозмутимый человек повышает голос, лицо его багровеет. Нет, он настолько взбешен, что просто орет, словно пьяный горлопан, сбросив маску скептического спокойствия.

Я смотрю на него и думаю: «Пусть себе накричится вволю». Но Сеймур, как видно, заметил мое удивление и начинает сознавать, что у него сдали нервы. Он замолкает и откидывается на спинку стула, пытаясь овладеть собой. Потом снова указывает мне на часы и говорит:

— Даю вам две минуты для окончательного ответа, Майкл! После двух дней увещаний двух минут, думаю, вам будет вполне достаточно.

Не возражаю: двумя минутами больше, двумя меньше, какое это имеет значение? И пока на улице с однообразным шипением льет дождь, мы сидим молча, не глядя друг на друга.

— Пользуясь паузой, мне хотелось заметить, что вы меня поразили своим взрывом, Уильям.

— Прошу извинить меня.

— Чего ради вас извинять? Мне это пришлось по душе. Вы одним махом поставили крест на ваших позах, на всех «истинах» и обнаружили в себе нечто человеческое…

— Да, да, но об этом потом… — уклоняется гость.

— Вы даже обнаружили мораль или какие-то остатки морали, и, по существу, ваш взрыв — это взрыв той попранной морали, которая взбунтовалась оттого, что вы выказали готовность стать палачом человека, которого называете другом.