Старая дева

Неприязнь Луки и Анны к барину объяснима. Анна и вовсе перестала меня стесняться и выложила правду-матку как есть. Лука более дипломатичен, а вернее сказать — осторожен, поэтому тихо слинял. Я решила, что ни Луку, ни Анну не продам, хоть режьте. А Федоту надо скорее дать вольную…

И я вспомнила про таинственную женщину в церкви. Она тоже хотела вольную — и как так? Кого со двора не прогонишь, кто хоть в бега готов.

Я надеялась, что Анатолий долго здесь не пробудет. В прошлый раз, если мне не изменяла память, по рассказам дворни он даже не останавливался в отчем доме и сразу поехал к графу играть. Если они так враждуют, почему граф привечает его? Ему все равно, кого раздевать до нитки? Но карты предполагают доверие. Или дворянская честь — копни, и нет никакой?

Мне следовало предупредить о возможных проблемах с Анатолием отца Петра, поэтому я быстро доела, поправила свой наряд и отправилась в церковь.

Шла служба. Анатолия среди прихожан ожидаемо не было, зато, что удивительно, я увидела Никитку. Прежде я его в церкви не замечала, но если и изумилась, то не слишком. Каждый имеет право прийти сюда, даже крепостной отрок. Впрочем, детей действительно было несколько, и я вспомнила, что хотела их прослушать — забыла.

Отец Петр кивнул мне благожелательно, и настроение мое скакнуло вверх. Что бы там ни было, он на меня не сердился, хотя, право слово, я была виновата. Обманула монахиню, переоделась мальчиком, следила за кабинетом священника. Стыд и позор. Службу я достояла, даже немного смогла помолиться, а затем дождалась, пока прихожане закончат осаждать отца-наместника, пусть время и не терпело.

— Вот, Елизавета Григорьевна, — начал было отец Петр, указав рукой на детей, но я замотала головой:

— Поговорить бы, отец.

Он смерил меня внимательным взглядом. Я приготовилась к справедливой каре.

— Пойдем.

Мне никак не удавалось увидеть таинственного старца Власа, а хотелось бы поглазеть на человека, из-под кисти которого выходили такие изумительные картины. Но я просто закрыла дверь и с порога выдала:

— Простите, отец. — Отец Петр многозначительно наклонил голову. — За… за ту ночь. И за мой вид. И за… за то, как я… добыла эту одежду.

— Преблагой наставит, он и простит, — отмахнулся отец Петр. Видимо, ему не хотелось заниматься моими грехами.

— Мой брат, — перешла я к пункту два. — Он приехал, привез внебрачную дочь, ее я хочу оставить у себя — ему ребенок не нужен. И… — я облизала губы, не представляя, как я потребую: не давайте денег, отче, моему брату. — Те деньги, что я вам дала на сохранение…

— Чья рука дает, та и получает, — отец Петр был серьезен, но глаза смеялись. — Премудрейший милостью своей справедлив. О том не печальтесь.

Я улыбнулась. Хоть это…

— И вот что, Елизавета Григорьевна, — продолжал отец Петр, и веселье в его взгляде потухло. Он подошел ко мне, положил руку на плечо, и мысли мои ахнули и разбежались. — Что Преблагим заповедано, помните? Душа невинная по незнанию и не по злому умыслу скверное творит.