Чулымские повести
- Автор: Еремеев Петр Васильевич
- Год: 1998
- Язык: русский
- Год: Юпитер
- ISBN: 5-7269-0037-5
- Жанр: Классическая проза 20 века
Электронная книга - «Чулымские повести». Краткое содержание книги:
…Тайга расступилась охотно, густой утренний туман заботливо укрыл молодых.
1988–1989 г.г.
СОЛДАТКА
Памяти моей матери Ксении Иосифовны
Метель и для этих северных мест была на редкость с лютым морозом. Пятеро суток подряд ошалело диковал ветер, хлестал ледяными ливнями таежное Причулымье и ослаб только вчера. Но сегодня еще пуржило, выравнивало в широких улицах поселка кривые наносы плотных сугробов.
День кончался. Густой, низкий рев заводского гудка захлебывался в снежной заверти над белым рукавом реки, сердито толкался в двери бараков и обледенелые окна, властно требовал выхода на работу второй смены — это был еще первый гудок…
К третьему управились, сбросили с вагонетки тяжелый мерзлый горбыль. Здесь, в конце лесобиржи, на высоко поднятой эстакаде из плах было особенно продувно зимой.
Мария Прудникова молча сидела на штабеле сосновой обрези, что поднималась уже вровень с эстакадой.
Александра встревожилась, пригляделась к напарнице.
— Ты что, Марья? Третий же гудел, пошли!
Женщина в шубе, в платках, вся осыпанная снегом, не отозвалась.
— Ты ладна ли? Не захворала?
Из-под густой наморози бровей блеснули уставшие, со слезинкой глаза.
— Кой-как отдышалась, а возняться не могу. Ну, ухряпалась. Дай-ка руку, Саня. Господи, когда только отмучаемся. Ведь сказать, Саня, страшно. То у меня давнишно желание: полежать бы в больнице. А что… Тепло в палате, никакой тебе работы и как-никак кормят. Воспрянули бы малость мои рученьки-ноженьки. Да нет, в земле, однако, только и отдохну…
Александра помогла встать женщине. Жесткой зимней рукавицей похлопала ее по покатым плечам, сбила снег.
— Ты тоску-то не нагоняй на себя, Марья. Военную лямку тянем, кому она легка? А дождемся Победы — поживе-ем!
Вагонетку для сменщиков следовало толкать к цеху распила. Александра подхватила Прудникову и почти бросила ее на низкую платформу.
— Держись, напарница! С ветерком я тебя, с музыкой!
Рельсы узкоколейки опять перемело, и жесткий снег тонко визжал под чугунными колесами. Прудникова склонилась над головой Александры и с веселым удивлением кричала под скрежет колес:
— Шаркунцов поддужных не хватает… Запалишься на ходу, не беги, Саня!
У открытого зева широкого дощатого цеха женщина, поднявшись с вагонетки, вздохнула:
— Распустила ты меня, Санечка. Ноги-то… Упасть бы счас и лежать пропастиной…
В сумерках они медленно шли к воротам шпалозавода, и Прудникова вспомнила их давешний разговор:
— Ты, Саня, зайди, зайди к Васиньчуку. Стахановка, мужик на фронте. А вдруг да проймешь, а как сжалится.
— Так, дважды за этот месяц подавала заявление. В ногах валяться, что ли? Или он думает: приду и столешницу у него в кабинете стану лизать в слезах. Нет уж, перебьется без этова!
— Не изувечит же он тебя словом-то, — вскинула руки Прудникова. — Иди, бабонька. Да не торопись, не успеваю я за тобой. Экая ты у нас, Санечка… Как ни робишь, а все свежа. И за меня вагонетку толкашь, как совсем-то ослабну. Без устали вроде живешь, ништо тебя не ломит.
Александра укоротила шаг, с какой-то затаенной тоской отозвалась:
— Всякое бывает, Марья. Иное дерево уж и скрипит, и давно бы падать ему, да стоит! А другое, на погляд здоровое, а разом рухнет. Держусь пока…
— Ты это к чему? — встревожилась Прудникова. — Ты беду не кличь, Саня, она отзывчива… Ты у нас для всех баб светом в окошке…
— Скажешь тоже! — усмехнулась Александра и свернула с дороги.
Контора шпалозавода — высокий домик из потемневшего бруса, встретила разморным теплом не остывших еще печей и устоявшейся тишиной. Рабочий день кончился, и в проходной комнате бухгалтерии сейчас пустовало.
В кабинете директора горел яркий до синевы свет. Васиньчук, низко навалившись на стол, что-то писал. Поднял полное, с краснотой лицо и открыто поморщился.
— Ты, Лучинина, или на выстойку пришла — садись! За ково опять просишь? Смотри-и, наконец, она и о себе вспомнила.
— Третий раз уж захожу, и все с одним…
Александра так и стояла у дверей, мяла в руках большие, уже вышорканные лохмашки.[40] На непривычно ярком свету она стыдилась за свою плохонькую одежду. Старенький, залатанный полушубок под пестрой опояской, черная заношенная шаль на голове, большие, изломанные в голяшках пимы — рослая, она казалась себе непомерно толстой в этой задубелой коросте тяжелых зимних одежд.
40
Лохмашки — рукавицы из собачины, мехом наружу. Надевались поверх «испоток».