Как перестать быть миллионером

Мирослав подхватил ее подачу, словно сарказма не улавливал:

— Я тебе больше скажу: через неделю я стану женатиком, так что пользуйся, пока не поздно.

— В какой-нибудь другой жизни. Но ты так примитивно устроен — думал добавить сплетням о нас огоньку? Вот только гости уже все перестроились — им и дела нет до этих закулисных шоу.

— А-а, ну тогда мы можем продолжать целоваться? Уже наконец-то как большие.

Лера вовремя успела ударить его в плечо, а к горлу поднялось непонятное раздражение. Хотя с чего вдруг непонятное, очень даже объяснимое: не может не бесить проигравший, который всеми силами изображает, что победитель! С этой же злостью она и выкинула очередной приказ — пусть Мирослав Петрович припомнит, что он здесь такой же заложник, как и Олеся:

— Иди с невестой танцуй! И с ней же целуйся — никто не обидится.

Мир сразу же отступил, глянул на Олесю, покачал головой, но, не видя другого выхода, направился к той, даже не пытаясь спорить. Хуже этого вечера может быть только вечер, в который его насильно под руки тащат, куда приказано.

Порядком хмельная Олеся долго не могла понять, чего он от нее требует. Но потом откинула его протянутую руку:

— Да не хочу я с тобой танцевать, давай хотя бы в этой клоунаде участвовать не будем! И где вино, где коньяк, что это за вечеринка такая — сухая? И куда все официанты подевались — зову, дозваться не могу!

— А это Лера распорядилась, чтобы тебе больше не подливали, — сообразил Мир. — Немного поздно, но лучше поздно, чем никогда. Видимо, ей зачем-то нужно, чтобы ты под стол не свалилась. Так что пойдем потанцуем. В награду, может, получим по рюмочке коньяка. До сих пор нас дрессировали только кнутами, но ведь мы и повода не дали для пряника.

— Да не хочу я с тобой танцевать! — снова поморщилась Олеся. — Хоть и очень благодарна, что ты все еще не сбежал, бросив здесь и меня, и Яра… — она тяжело вздохнула, подперла щеку рукой и с тоской посмотрела на второго Петровича, повторяя: — Не буду танцевать, мне петь хочется.

— Петь? — немного испугался Мирослав. От этого слова даже охранник за их плечами сразу в струну вытянулся — тоже напрягся.

Но ни один, ни второй не смогли вовремя среагировать, когда Олеся жалобно-жалобно затянула — не особенно громко, но уж очень неуместно:

— Сижу за реше-еткой в темнице сырой. Голубям век свобо-оды не видать, — в таком контексте отсутствие ритма и рифмы не имело значения, как и факт, что нетрезвая певица собирала в одну кучу мотивы из разных источников.

Мир не определился, стоит ли попытаться ее утихомирить или, наоборот, дать возможность опозориться погромче, но прямо между их головами втиснулась объемная физиономия телохранителя и недвусмысленно пригрозила:

— Прекратите, Олеся Прокопьевна, а то вам даже на собственной помолвке больше находиться не позволят.

Она шмыгнула носом, но замолчала. Даже алкоголь не притупил в ней чувство страха окончательно. Мир просто нашел ее руку под столом и сжал в качестве поддержки, шепча: