Грешники

— Тебя же никогда не тошнит? — подзуживает он, напоминая какие-то мои слова из наше с ним прошлой жизни.

— Ненавижу тебя, — продолжаю плеваться в ответ.

— Я люблю тебя, Маш. — Его руки вокруг меня сжимаются крепче, чем стальные канаты. — Реально люблю. Прости.

«Прости»?

И это все?

Вот так просто?

— Ты меня совсем за идиотку держишь? — Проглатываю слезы, и клянусь самой себе, что если пролью из-за него еще хоть слезинку, больше никогда не куплю себе духи дороже тысячи рублей.

Но руки почему-то поднимаются сами собой, сжимают в кулаках вечно скрипящую кожу его куртки.

Это проклятый Стокгольмский синдром — жертва влюбляется в своего палача, потому что он слишком убедительно рассказывает полным печали голосом, что не он такой, а просто так распорядилась судьба.

— Я заслужил, — говорит сдавленным голосом. — Заслужил потерять работу с волчьим билетом, пережить все это дерьмо. Но не заслужил потерять тебя.

Что б он провалился!

Мне так отчаянно хочется ему верить, что я физически ощущаю, как кровяные тельца в моих венах разбиваются на два лагеря и устраивают побоище, отстаивая каждый свою правду.

Все отсыпаются, так ведь?

Никто не безгрешен, иначе мир был бы идеально приторным, и жить в нем было бы невыносимо скучно.

Если человек признал ошибку и наклонил голову, кто больший злодей — она, раскаявшийся, или тот, кто не может простить, потому что намертво сросся со злобой?

А потом я вспоминаю тот день, когда меня отчитывал начальник службы безопасности «ТриЛимб», вспоминаю лицо генерального директора и его полную триумфа ухмылочку, вспоминаю разговор с Грозной.

И проклятую чашку с потрескавшейся позолотой на имени «Елена».

Ничего этого не было бы, если бы Призрак не решил, что его правда — правдивее, и его красивая жизнь — важнее.

Важнее, чем я.

Мои пальцы разжимаются сами собой.

Руки обессиленно опадают вдоль тела.

И какая-то назойливая строчка из попсовой песни: «Я отпускаю тебя, я опускаю оружие…»

Почему в самые трагические моменты в нашей жизни, в голову приходит не возвышенная проза, а именно вот это — затертое всеми радиостанциями страны, сопливое и подростковое?

— Маша. — Шепот Призрака почти с надломом, как будто ему, как и мне, сдавило горло. — Прости меня. Я реально не понимал, что творил. Ты была такая со всех сторон успешная, а у меня ни фига не клеилось, даже если я рвал зад двадцать четыре на семь. Представляешь, взрослый мужик обзавидовался молодой соплячке, и испугался, что недостаточно успешен для нее.

Я понимающе киваю.

Правда понимаю, потому что быть устроенной и успешной в глазах окружающих — это мой личный «пунктик».

Только между нами все же есть огромная разница.