Святой Томас

С тех пор как я вернулся в Пико Мундо, моя интуиция обострилась и полностью заслуживала доверия. Когда же еще безоговорочно полагаться на нее, как не в самую важную ночь?

Я миновал двери, не заглядывая за них, прошел комнаты, вероятно, кладовку и, скорее всего, ванную. У третьей комнаты слева я остановился. Дверь была не закрыта, не широко открыта, а слегка приотворена. Я встал слева у косяка и распахнул ее. Услышав вместо выстрелов какой-то другой звук, наклонился вперед и осмелился высунуться.

Кабинет. Полки с книгами. Диван. Кресло и скамеечка для ног. Солидный стол красного дерева.

Четвертый сектант стоял позади стола в дальнем конце комнаты. Девушка. В черном, как все остальные. Жаркую лыжную маску, а также очки ночного видения она отложила в сторону — от них здесь нс было толку. Она стояла, плотно прижав приклад винтовки к правому плечу, и целилась в дверь. Возможно, тот звук, что я уловил, был ее разочарованным всхлипом — он послышался снова, когда она безуспешно нажала на двухступенчатый спусковой крючок. Девушка несколько раз передернула затвор, но дослать патрон не вышло, если он там вообще был. Видимо, кончились боеприпасы. С недовольным воплем она бросила в меня оружие, и оно звякнуло о пол недалеко от двери.

Я пересек порог, ногой отпихнул бесполезную винтовку в сторону и встретил ее взгляд дулом собственной винтовки.

Она предпочла смотреть на меня, да еще с такой ненавистью и злобой, что я не сомневался: она желала, чтобы я умер, причем чрезвычайно болезненным образом.

Ответив не менее пристальным взглядом, я подумал, что на моем лице, должно быть, отражается странное сочетание ужаса и любопытства.

Судя по всему, она тоже немного боялась. Ее искаженное лицо напомнило мне лица утонувших людей в затопленном Пико Мундо из моего сна.

Но потом на смену ярости пришло смирение. Ее черты расслабились. Она тряхнула головой. Вытерла лицо ладонью. На секунду прикусила нижнюю губу. И тяжело вздохнула.

Теперь она взирала на меня с утомленным безразличием.

— Просто сделай это. Не играй со мной.

Скажу банальность, но внешность обманчива. Ее внешность оказалась подделкой высшего качества. Она была хорошенькой: кожа настолько безупречная, что не требовался макияж; широко расставленные голубые глаза, казавшиеся неспособными на коварство; золотистые волосы, которые впору запечатлеть художнику на картинах с ангелами; лоб, такой гладкий, словно она никогда не хмурилась от негативных эмоций. Однако не красота являлась основной составляющей обмана. Она стояла передо мной в ореоле детской невинности, и эту невинность нарушала только винтовка, из которой она пыталась меня застрелить.

— Давай же, — повторила она.