Тревожное счастье [изд. 1975 г.]

Первым нырнул в земляную нишу Павлюк. Для меня места в нише не осталось; пока я огляделся, все щели заняли, из каждой торчали ноги в обмотках. Я упал на землю возле орудия и засунул голову под лафет. Видимо, я недолго так лежал, потому что не успел подумать о чем-либо существенном, а может, это были минуты такого оцепенения, что даже мысли не приходили и все сложные ощущения исчезли. Кто-то довольно грубо потянул меня за гимнастерку и зло приказал:

— Вылезайте, черт возьми!

Я высунул из-под лафета голову и увидел перед собою командира дивизиона майора Ермилова. Дух дисциплины сразу поднял меня на ноги. Я вскочил, вытянулся, поправляя гимнастерку.

— Почему не стреляете?

— З-з-з-з-заклинило, товарищ майор… — Я никогда в жизни не заикался, а тут почувствовал, что заикаюсь.

— Что заклинило? — Майор взглянул на затвор и закричал: — Выбить! Не знаете, что делать! Банник — в руки! Быстрей! — Майор топнул ногой, увидев мою нерешительность.

Банник — пятиметровый шомпол лежал на бруствере, на рогатинах. Я выскочил из котлована, схватил его. Командир дивизиона сам опустил ствол пушки и приказал номерам занять свои места.

Я осторожно ввел банник в ствол. Восемь месяцев нам твердили, что выбивать патрон банником опасно — снаряд может разорваться. И вдруг я должен выбить его. Погибнуть от своего снаряда при первой встрече с врагом?! Разве может быть более бессмысленная, более обидная смерть?

— Выбивайте же! — закричал майор.

В небе снова взревели моторы. Я задрал голову и снова увидел кресты… Зловещие кресты! И какая-то отчаянная решимость охватила меня в тот миг: все равно от чего умирать! Отступив немного в сторону, я изо всей силы толкнул снаряд и застыл, ожидая, что меня разнесет в клочья. Ничего не произошло. Тяжелый унитарный патрон вылетел из магазина. Майор подхватил его и передал сержанту. Потом, взглянув вверх, закричал встревоженным голосом:

— Назад! В котлован!

Я выхватил банник, и он… переломился в моих руках, а из-под ног брызнули искры. Я в ужасе отбросил обломок и скатился в котлован.

Майор подхватил меня на руки.

— Ранен, товарищ курсант?

Он спросил по-человечески сердечно и ласково, а я ничего не мог ответить — проглотил соленый комок. Как маленькому, мне захотелось прижаться к груди этого сильного и смелого человека.

— Цел? Долго будешь жить! По тебе фашист бил… Видишь, банник, сукин сын, пересек очередью. — Майор тряхнул меня за плечи, приветливо усмехнулся и, оглядев небо, сказал: — Ну, кажется, отвалили. Долго они висели над нами.

Когда небо, безоблачное северное небо, стало чистым и тихим, майор построил батарею. Понурые, с позеленевшими лицами, стояли курсанты… Майор спокойно прошел вдоль строя, у одного поправил ремень, у другого смахнул с груди песок; добрая улыбка таилась в морщинках возле глаз.