Избранные произведения в одном томе

Она кивнула.

— Кажется, мы все пленники века. Я просто не знаю, что стала бы делать на месте Харли. Хотя я не так уж уверена, что следует волноваться насчет чертежей оружия. Я думаю, что бы я почувствовала, если бы мы узнали, что эти существа все как один гении. Если рядом с ними Бейнс — болван.

Гарри извинился и пошел за кофе.

— Бейнс — болван? — переспросил он, вернувшись. — Ему бы это понравилось.

— А может быть, мы неправильно поняли фигуру из палочек. Может, они все выглядят как ангелы. И окажется, что они устроены куда лучше нас.

— К чему ты клонишь, Лесли?

— Сама не знаю. Я думаю, что содержание передачи опасно, но не по тем причинам, по которым все думают. Что с нами случится, если выяснится, что мы в чем-то безнадежно ниже их?

— А ничего. С некоторыми из нас — никогда и ни за что.

— С Бобби, например?

— Пример хороший.

— А с Эдом? — спросила Лесли. — Как он отреагирует? Скажем, если на том конце окажется потрясающий гений?

— Я не думаю, что Эда легко напугать. Он был бы очень рад найти конгениальный разум. Кого-то, с кем можно разговаривать. Не могу себе представить его запуганным чем бы то ни было. А вот Бейнсу, наверное, это бы не очень понравилось.

— Может, ты и прав, — согласилась она. — Я думаю, больше всего Бейнс хочет узнать, будет ли жить модель Римфорда. А ты, Гарри? Что бы ты хотел увидеть?

— Конец всего этого. Слишком много неприятных ощущений. На нас нападают со всех сторон. Я устал от этой враждебности.

— Представляю.

— Представляешь? Хочешь просидеть день на моем месте, отвечая на звонки?

— Нет, спасибо. И все равно, Гарри, это интересно. Мы участвуем в самом главном приключении века — так что радуйся. Ты еще много лет будешь вспоминать это время и говорить «ага, самые замечательные события за всю историю человечества — и я был в самом центре».

— Прямо сейчас это скорее грызня и склока. Последние сведения — намечается собрание, созванное исследователями на контракте. Они угрожают уходом.

— Так вот, — сказала она, будто угроза забастовки была сущей ерундой, — мы начинаем немного схватывать структуру языка. Но что-то в ней есть очень странное.

— Послушай, Лес, странного будет еще чертова уйма, пока доберемся до конца.

— Странное не в смысле необычное, а в смысле иррациональное. Очень неуклюжий язык, Гарри, настолько неуклюжий, что его даже трудно назвать языком.

— Неуклюжий?

— Громоздкий. Например, степени сравнения выражаются числовыми значениями, положительными и отрицательными. Как будто ты оцениваешь прилагательное «хороший» по десятибальной шкале, не вводя даже понятий «лучше» или «наилучший».

— Зато дает разумную точность.

— Да, точность есть. И еще какая! То же самое с прилагательными. Например, ничто не бывает темным. Устанавливаются количественные стандарты для освещенности и дается способ определения такого стандарта. Но что меня сильнее всего поразило — это то, что при переводе на английский получается весьма впечатляющая поэзия. Это, конечно, не поэзия, но я не знаю, как еще назвать. — Она озадаченно покачала головой. — Одно я тебе скажу, Гарри: в той форме, тем способом, которым они его передают, — это не естественный язык. Слишком он математизирован.