Бегство. Документальный роман

Родители предчувствовали неудержимо надвигавшуюся опасность. Помню двоих канадцев, приехавших в СССР под видом туристов, а на самом деле для того, чтобы повидаться с семьями отказниками, поддержать нас. Они просидели у нас дома весь вечер, поражаясь, что с нашего заднего балкона как на ладони виден институт атомной энергии им. Курчатова. Один из них, Майкл Познер, в то время был репортером ведущего канадского журнала Maclean’s, а потом долгие годы работал в газете Toronto Globe & Mail. Моя мама, которая обычно играла роль семейного пресс-секретаря, рассказывала гостям о салонах отказников, проходивших у нас дома, и о том, чем мы рисковали. К этому времени наш литературно-художественный салон для отказников и гонимых советской системой писателей, художников и музыкантов существовал уже почти целый год. Кроме того, отцу удалось переправить на Запад первую часть будущей трилогии об отказниках. Еще осенью 1984-го я как-то раз вернулся домой заполночь с какой-то вечеринки и стал свидетелем того, как отец и фотограф работали в ванной, проявляли и развешивали мокрые фотопленки на душевой перекладине. Со временем эти фотопленки были вывезены из СССР в дипломатическом багаже, попали сначала США, а потом уже в Израиль, где дядя моего отца, Моисей (Муня) Шарир, передал отпечатанную с пленок машинопись в издательство. (Наши израильские родные сменили фамилию Шраер на близкую по звучанию и написанию «Шарир», что на иврите означает «жила» или «мускул». ) К поздней осени 1985 года публикация первой части отцовского романа, получившая название «В отказе», была анонсирована израильской Библиотекой Алия, одним из крупнейших русскоязычных издательств в эмиграции. Родители знали, что за ними ведется слежка, но старались не обсуждать при мне все подробности. Берегли меня. Но я вычислил, домыслил, что к маме на улице в толпе пристроились два типа в штатском, один из которых толкнул ее, а другой проговорил сквозь зубы, что если не «перестанете высовываться, то…» А в конце ноября нам в почтовый ящик сунули повестку. Повестка была напечатана на зеленом бланке «Прокуратуры г. Москвы» и датирована 27 ноября 1985 года. «Шраер, Давид Петрович» 2 декабря 1985 года к 11 утра вызывался по адресу ул. Новокузнецкая д. 27 к «прокурору Цыркуненко Н. Б.». Этот документ эпохи уцелел в нашем семейном архиве, и сейчас, печатая эти строки, я перевожу взгляд с экрана лаптопа на фотокопию, лежащую у меня на письменном столе. Под вечер, все еще не зная до конца, что же нам предпринять, мы устроили семейный совет. Мы кратко обсудили различные сценарии, оговорили варианты того, как разумнее всего отреагировать на повестку. Публичный протест? Голодовка? А может, лучше просто игнорировать повестку, не явиться в прокуратуру и тем самым выиграть время? (Отец называл это «тактикой толченого стекла»). Положение было экстренное, мешкать было нельзя. Мы решили срочно обратиться за советом к опытным друзьям и знакомым из отказнических и диссидентских кругов. В тот же вечер я отправился домой к Слепакам, а родители поехали к Валерию Сойферу. У Сойфера, в прошлом известного ученого-генетика, за годы отказа накопился значительный опыт правозащитных акций. К тому же у него были обширные связи среди западных ученых, и родители посчитали, что он трезво оценит ситуацию и даст им дельный совет. Узник Сиона и член Московской Хельсинской группы, Владимир Слепак был живой легендой не только в среде отказников и правозащитников, но и за рубежом. Слепак – внук ортодоксального еврея-книжника и сын героя Гражданской войны на Дальнем Востоке. Его отец, Соломон (Семен) Слепак, был прототипом Левинсона в «Разгроме» Фадеева, который мы все читали в школе. Еще с 1970-х годов Володя Слепак и его жена Маша входили в костяк лидеров отказничества. Свидетели говорили о бесстрашии и личной храбрости Слепака. Рассказывали о том, что на демонстрациях и акциях протеста Слепак сам врезался своим мощным корпусом в кордоны кэгэбешников, не дожидаясь того, как они его скрутят и уволокут. Я сам слышал от очевидцев о том памятном дне 1 июня 1978 года, когда Маша и Володя Слепак и еврейская героиня Ида Нудель развернули знамена с лозунгами протеста против угнетения отказников советским режимом. Развернули знамена протеста из своих московских квартир, средь белого дня, у всех на виду. Они были арестованы и осуждены. Володе Слепаку было под шестьдесят в те годы, когда мы дружили и часто виделись в Москве, общались семьями. Мне запомнились его тяжкие серебристые кудри – грива и борода библейского пророка. И его оскал иудейского зелота, денно и нощно готового к борьбе и самопожертвованию. После возвращени