Фантомный бес
- Автор: Кацура Александр Васильевич
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: Эксмо
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Фантомный бес». Краткое содержание книги:
Роман Александра Кацуры — неожиданное и мощное литературное явление. В нем масса принципиальной и интереснейшей информации о ключевых фигурах и процессах ХХ века — физиков-ядерщиков и разведчиков, политиков и писателей. Это философский анализ эпохи в грандиозной паутине ее связей.
Михаил Веллер
Автор умудрился в пределах одного, пусть и довольно объемного, произведения, уцепившись за, может быть, важнейшую проблему XX века — создание всепоражающего оружия, способного уничтожить человечество, — рассказать о судьбе и векторах развития человечества в главных направлениях: культурном, политическом, экономическом и, главное, духовном.
Валерий Генкин, писатель, главный редактор издательства «ТЕКСТ»
Борис приехал. Он назначил свидание Блоку и его жене в знаменитом ресторане Палкина. Сидел и ждал, сам не зная чего.
Изысканная, немного изломанная поэтесса Зинаида Гиппиус накануне прислала Бугаеву записку: «Боря, любите Любу. Будьте смелее!» Дмитрий Мережковский говорит жене, чуть вытягивая губы: — Зина, ну зачем ты так? Что у тебя за страсть к чужим любовным интригам! И почему ты против Блока? Может, у тебя затаенная ревность к одаренному поэту? — Не говори чепухи. — Но ведь ты же их ссоришь. Они еще убьют друг друга… — Не убьют. А убьют — это же вечная слава для поэта. Лучшей доли не придумаешь. Это на века. — Как ты цинична, дорогая. — Дмитрий, при чем здесь цинизм? Не об искусстве ли мы ведем речь? Где ты видел великую поэзию без великой смерти? — А вот видел. Пожалуйста. Скажем, Гете. Только не путай его с Вертером. — Гете? Ну, великий. Но при этом немножко филистер. Умер в своей постели. Умереть молодым, да еще на дуэли — это не для него. Слишком аккуратен, осторожен. — Уж ладно тебе. Нашла осторожного! — А ты помнишь, как они с Бетховеном встретили на прогулке короля с королевой и их свиту? Бетховен сказал: не будем кланяться, еще неизвестно, кто более велик — мы или они. И гордо прошел сквозь толпу придворных, слегка коснувшись шляпы. Я считаю, это — поступок. А вот Гете, великий Гете, остановился на краю аллеи, снял цилиндр и низко склонился, будто лакей. — Ну что ж, один бунтарь, второй — за порядок. В великом искусстве есть то и то. — Ах, ты так это понимаешь? Так ты за бунт? — Нет. Я скорее за порядок. А бунт нас всех сметет… — Это правда. Сметет. Я тоже это чувствую. От Бетховена к Шопену. Революционный этюд. Потом к Мусоргскому. Это уже грозный провал. А дальше взрыв. — Страшно. Но похоже на правду. — Но кто помнит этого несчастного короля? Как хоть его звали? А Бетховена помнят все. — Но ведь и Гете все помнят. — Да, это так. Спорить не буду.
Впрочем, Гиппиус уже не могла остановиться. Смирив себя на месяц, она вновь просыпается и пишет Любови Дмитриевне: «Я думаю (и давно-давно думала, все время все знала, с тех пор как видела близко ваши глаза), — что вы никогда не сможете сказать себе, понять в себе, любите ли вы Борю или нет, — пока или “да” или “нет” не воплотятся реально. Я так верю в вас, что Боре говорю всегда одно: чтобы он ехал к вам, ясный и сильный, и с последней простотой спросил бы вас о вашей вере: верите ли, что любите его, да, — или верите, что не любите, нет. Будьте с ним как с равным. Не жалейте его, — но и себя не жалейте».
Пространство-время и Толстой
Заканчивается лето 1905 года. Чудесная погода в Берне, дышится легко. Над горами, ближними, дальними, облаков нет. Мостовая радостно откликается на шаги. К себе в бюро шагает патентный эксперт третьего класса. Одет он тщательно, как это принято у чиновников в любом швейцарском городе. Светлый сюртук, жилет, свежая рубашка со стоячим воротником, галстук, скорее напоминающий бант. Пышные волосы уложены аккуратно. Эксперта хоть в витрину ставь, никто не найдет изъяна. Сам он к одежде равнодушен. Он мог бы ходить на работу и в мешковине. Было бы даже удобнее. Прорезал дырки для головы и рук, нахлобучил! Красота! Хорошо, пусть это будет простой поношенный свитер. Тепло и уютно. Кому от этого хуже? Но… Но он подчиняется принятым правилам. Зачем раздражать людей? Зачем их огорчать? Например, никто, кроме него самого, не знает, что у него болит и ноет бок. И это не первый раз. Но он не сказал об этом даже жене Милеве. Она у него и умная, и рассудительная, неплохо разбирается в математике и физике, помогает в конструировании насосов для холодильника, хотя училась на врача. Но она не из тех, кому хочется пожаловаться, с теплой печалью положить голову на плечо. На встречное открытое тепло рассчитывать трудно. Скорее последуют рассуждения или даже полускрытые упреки. А зачем ему это? Впрочем, жаловаться он не любил. Никому и никогда. Отчего болит бок, он догадывается. Прежде чем нашлось это скромное место в патентном бюро, он полгода скитался безработным. Бывало, он целыми днями ничего не ел. Помощи он не просил даже у родных. Голод он сносил легко. Но, видимо, тогда и посадил себе печень. Или почки? Какую-нибудь железу? Бог его знает. К врачам ходить он тоже не любит. Зато на лице его всегда блаженная улыбка. Все считают его здоровяком. Приветливым весельчаком. И правильно! Он умеет радоваться жизни. Он навеки благодарен небесам. Появиться в этом благословенном мире! О, это немалого стоит. Так что никто не знает про ноющую боль и с расспросами не пристает. Но главное, боль эта совершенно не мешает ему думать. Значит, не так уж она и велика. И про нее нужно просто забыть. А думать — это основное в его жизни. Ничего больше этого, свыше этого он не любил.