Рудл и Бурдл

— Теперь я понял, что такое солнечные ванны, — сказал Рудл, поворачивая по очереди все части тела навстречу ласковым лучам гостеприимного хозяина.

Бурдл бурчал что-то себе под нос от счастья.

— Теперь утренняя музыка, — провозгласило Светило. — Из-за этой суматохи я, признаться, потеряло счет времени и взяло поэтому за правило все считать утренним. Сколько б я ни ело, я всегда завтракаю, сколько б ни купалось — это утренний душ, так веселее и бодрее на душе, да и после щекотки приятнее думать, что все равно по-прежнему утро, даже если уже пора спать перед выходом на работу.

Вы любите музыку? — поинтересовалось оно.

— Бурдл!

— Рудл-рудл!

— Очень хорошо! Обычно я играю для своих подопечных, — Солнце указало рукой на цветы, рассыпанные по равнине, и они стали весело качать головками, — тем приятней мне будет исполнить мое новое сочинение для уважаемых гостей.

Оно отдернуло занавеску в углу спальни, и взору путешественников предстали многочисленные колокола, колокольчики, треугольники, бубенцы и всевозможные медные инструменты, подвешенные на веревках и веревочках к большой поперечной балке, пристроенной под навесом. В довершение всего тут стоял большой металлофон на длинных бамбуковых ногах в виде расходящихся солнечных лучей.

Солнце поклонилось слушателям и начало опутывать себя всевозможными лямками и веревками. Нацепив громоздкую сбрую, оно взяло в руки две длинные палочки, и концерт начался.

Маленькие колокольчики рассыпали под сводами опочивальни хрустальный звон, выводя основную мелодию. Дробно застрочил металлофон, запели треугольники, прорываясь сквозь гуд большого колокола. Когда истаял последний звук, Солнце молча поклонилось, распутало хитросплетения веревок и вышло к своим гостям, не забыв прикрыть занавеской свой музыкальный уголок.

— Браво! Браво! — закричали друзья.

— Я теперь понял, почему говорят: Солнышко — Колоколнышко, — вскричал Рудл. — Ты так колоколишь, что другая музыка после тебя покажется пресной.

— Ну что ты, — улыбнулось Солнце, — всякая музыка хороша, я не умею создавать только грустную музыку, слишком много печального вокруг, чтобы самому горевать и лить слезы.

— Совершенно правильно, — произнес Бурдл, — мы затем и пришли, чтобы выяснить, что тут происходит. Побывав у снопсиков и у Профессора, мы хотели спросить у тебя, что можно сделать и как вернуть твою ласку обитателям предгорий, оплакивающим лунное засилье и дрожащим от ночного холода и сырости.

— Я и само не знаю, — опечалилось Солнце. — Конечно, я хочу светить всем и столько, сколько положено, но эти лунарики так смешно щекочут, что я поневоле должно прятаться от них здесь. Только баня и ванны спасают меня от их хоботков, после которых я возвращаюсь с болящими боками и совершенно разбитое. Я ничем не могу помочь, придется, видно, вам отправиться к лунарикам и Месяцу и договариваться с ними. Идите и действуйте как мои гонцы, но предупредите их, что так не может долго продолжаться, — горы совершенно больны, от постоянных ночных перебежек у них развилась хроническая трусливость, коровки устали, а бедные снопсики, — Солнце отвернулось и смахнуло слезу, — о них вообще нечего говорить. Идите скорей, может, вам удастся о чем-то договориться. По моим наблюдениям, у лунариков острая нехватка сна, а это может перерасти в опасное заболевание, которое даже я не в силах буду исцелить. Я, правда, обещало накормить вас завтраком, но мы слишком долго купались, и теперь мне пора, Месяц уже уплывает, так что завтракать будем в следующий раз.