Русская жизнь-цитаты 7-14.02.2022

Facebook,"В Кремле сейчас пытаются понять, кто их больше пугает: Яшин или Кадыров. Идеальным было бы использовать одного против другого, но ведь и тот, и другой в результате этой борьбы могут набрать силы достаточной, чтобы свалить дряхлеющий Кремль.",Facebook,https://www.facebook.com/abbas.gallyamov/posts/10220312727278875,2022-02-08 06:20:58 -0500

Watch | Facebook,"«Как так вышло, блин, что страну нужно освобождать не от солдат НАТО, а от “героев России” и “героев труда”?» © Тем временем петицию за отставку Кадырова за сутки подписали уже более 100 тыс. человек",Watch | Facebook,https://www.facebook.com/watch/?v=525500758729402,2022-02-08 06:21:29 -0500

Facebook,"""6 января 1985г. Милан Кундера опубликовал в New York Times Book Review эссе под заглавием «Предисловие к вариации». В этом тексте он вспоминает то время, когда после августа 1968 года его книги были запрещены, и он оказался без работы. Тогда к нему обратился театральный режиссер и предложил написать сценическую версию «Идиота» Достоевского. Кундера перечитал «Идиота» и отказался: «даже если бы мне пришлось голодать, я бы не смог взяться за эту работу. Мир Достоевского с его безбрежными жестами, мутными глубинами и агрессивной сентиментальностью отталкивал меня…». В качестве примера он приводил разговор на улице Праги с советским офицером, который объяснял ввод танков тем, «что мы вас любим». Кундера находил связь между миром Достоевского и советским вторжением, видел в Достоевском воплощение антизападного духа русской культуры. Пару месяцев спустя, обвинения Кундеры с негодованием отверг никто иной как Иосиф Бродский, написавший ответное эссе все в том же New York Times Book Review, где он отрицал ответственность за советский (по сути, российский) империализм, говоря, что «солдаты никогда не представляют культуру, тем более литературу — они держат ружья, а не книги». Этот давний спор, приключившийся почти сорок лет назад, ставит вопрос о непростых отношениях между культурным наследием и внешней политикой страны — то есть вопрос о том, несет ли классическая русская культура ответственность за российский империализм. В новом столетии Виктор Пелевин в своей иронической манере предложил назвать новейший российский авианосец «Идиот»: эта была, конечно, шутка — но вот уже на полном серьезе праправнук Федора Михайловича некто Дмитрий Достоевский становится видной публичной фигурой, заседает в общественных  советах и делает патриотические и верноподданнические заявления от имени своего знаменитого предка; потомок другого великого писателя, праправнук Льва Толстого Владимир Толстой, является советником президента Путина по культуре, а представитель рода Лермонтовых Михаил Юрьевич, полный тезка поэта, является председателем общественного совета при Министерстве культуры. Отечественная культура и история стали ходовым товаром на российском политическом рынке. Они являются важным символическим ресурсом для режима, который консолидирует свою базу вокруг идей консерватизма, былой славы и традиционных ценностей («скреп»). С одной стороны, как и прежде в СССР, государство формирует единый нарратив истории и культуры, усиливает цензуру, репрессирует значимые культурные фигуры и подключает РПЦ и консервативных спикеров в своей политике имперского «гляйхшальтунга». С другой стороны, культура, история, русский язык, мифы и модели восприятия, и прочие гуманитарные ресурсы все чаще встраиваются во внешнюю политику, составляя арсенал российской «мягкой силы». * * * По мере того, как у России в XXI веке один за другим теряют эффективность традиционные инструменты силы государства — экономика, военная мощь, союзы и союзники, участие в международных институтах — стратегия международного влияния России становится все более гибкой, виртуальной и сетевой. Она основана на гибридных элементах силы, старых и новых — таких как пропаганда в СМИ, шпионаж и спецоперации, кибервойны и проникновение в западные социальные сети, PR и GR (в том числе покупка политиков и партий в интересующих Россию странах) — и, в целом, на продвижении в мире образа России и набора идей и ощущений, которые она вызывает, в том числе мифологий и страхов, связанных с Россией. «Мягкая сила» России в 21 веке опрокинута в прошлое, основана на исторических паттернах, мифах и достижениях — от христианства и «традиционных ценностей» семьи и гетеросексуальности до памяти об имперском могуществе и воинской славе. Россия, переживающая период драматической потери своего глобального веса, смогла капитализировать свои культурные ресурсы, историю, мифологию и психологическое влияние и трансформировать их в «мягкую силу». В отличие от Советского Союза, который на протяжении большей части ХХ века проецировал в мир образ будущего, Россия экспортирует образы прошлого в государственной ретро-политике, которая находит в мире отклик у тех, кто разочарован в глобализации и ищет альтернатив неолиберальному миропорядку. Эта политика является отражением идеологического режима, установившегося в России в последние десять лет. Структурно неспособная обеспечить экономический рост, повышение благосостояния и модернизацию внутри страны, власть, совместно с пропагандой и масс-культурой, сконструировала ностальгический нарратив, в котором советская романтика и имперский ресентимент являются инструментами для легитимации правящего режима и консолидации общества. Утратив образ будущего, чувство направления и целеполагание для страны, отказавшись от всяких разговоров о модернизации (последняя слабая попытка была в президентство Медведева в 2008-2011гг.), путинизм превратился в проживание прошлого, в непрерывную литургию Победы и памяти. Чтобы справиться с текущей неопределенностью, взамен образов будущего процветания населению были предложены тени великого прошлого. Путинизм — это форма ретро-политики, которую Зигмунт Бауман в своей последней книге назвал «ретротопией», что возникает на руинах утопии, воскрешая и презентуя воображаемые блага, обещанные утопией. В свою очередь, Светлана Бойм в книге «Будущее ностальгии» предупреждает об «эпидемиях ностальгии», которые случаются после  революций: не только ancien régime приводит к революции, пишет она, но революции заканчиваются тем, что конструируют ancien régime как ностальгическое воспоминание.  Сегодня Россия пытается спроецировать эту политизированную и секьюритизированную ностальгию во внешний мир — либо в виде классической «российской угрозы» с гиперзвуковыми ракетами, автоматами Калашникова и неприметными чекистами с флаконами «новичка», либо как идеализированный образ белого христианского мира, где отцы семейств в домах, полицейские на улицах и президенты в помпезных дворцах являются хранителями социального порядка. Реалистичные или иллюзорные, эти образы хорошо продаются в мире, уставшем от пандемии, непредсказуемости, миграции и социальной дислокации. Россия встраивается в этот мир как продавец угроз и как сама угроза — в этом и заключается парадоксальная «мягкая сила» слабеющей державы."" *** Вышел очередной номер ""Вестника Европы"" с моей статьей о ""мягкой силе"" путинской России -- я очутил�