И жизнью, и смертью

И уже на первых остановках, в Мельсе и Валленштадте, на берегу стиснутого горами Валленского озера, Григорий почувствовал себя как бы в другом мире: на перронах не было ни бряцающих шашками офицеров, ни безногих и безруких солдат, ни исступленных монахинь, раздающих крестики и иконки. Здесь царила тишина; грохот и ажиотаж войны не достигали сюда. Крошечные трудолюбивые ослики или лошадки карабкались по горным тропинкам, почти невидимые под тюками поклажи; беспечно играли детишки, беззаботно и мило смеялись женщины. Григорий не слышал женского смеха давно.

Самым близким к границе большим швейцарским городом был Цюрих, и Григорий решил остановиться в нем; как и в Берне, и в Женеве, и в Лозанне, в Цюрихе должна быть колония русских эмигрантов. Товарищи помогут хотя бы советом, расскажут, что творится в России.

Проехали Везен, и через полчаса справа за окном ослепительно вспыхнула пронизанная солнцем бирюза цюрихского озера, горы стали отступать назад, отодвигаться на юг, а еще через час Григорий стоял на перроне цюрихского вокзала, растерянно и радостно улыбаясь.

Оглядевшись, он пошел, помахивая крошечным чемоданчиком, к центру, который угадывался по архитектуре дорогих домов, по готическим шпилям соборов. Город рассекала на две неравные части река Лиммат — ее название запомнилось еще по книгам. Вечерело, сгущались сумерки, голубовато светились в перспективе улиц газовые рожки фонарей.

Он прошел по центру, вглядываясь в лица, вслушиваясь в многоязыкую речь, надеясь услышать русское слово. Постоял у витрины кафе «Zum Adler». То и дело распахивались двери, и оттуда несся запах ароматного кофе и сдобы. Григорий вспомнил отвратительную свекольную баланду, которой кормили в Куфштейне, вспомнил мутную жидкость, которая носила там громкое наименование кофе, и ему захотелось окунуться в шумное тепло наполненного людьми кафе, сесть за покрытый крахмальной скатертью столик — на нем пламенели в горшочке ярко-красные гвоздики. Григорий протянул руку к двери, но тут послышалось отчетливо сказанное по-русски:

— По вопросу о Соединенных Штатах Европы дискуссия приняла односторонне политический характер…

Позабыв о голоде, который только что одолевал его, Григорий бросился на голос, — заполонившая тротуар толпа мешала ему. Издали он заметил, что разговаривавшие по-русски повернули в боковую улочку, и, пробежав по ней с сотню шагов, Григорий увидел ярко освещенные окна и под фонарем — русскую вывеску: «Столовая». И, вдруг почувствовав странное бессилие, он прислонился плечом к стене и постоял, пока не прошла слабость, не перестала кружиться голова.

Так случайно Григорий натолкнулся на эмигрантскую столовку.

В столовке в тот вечер собралось много народа, дверь, выходившая на тротуар, оставалась распахнутой, из нее едва видимыми синими струйками выползал на улицу папиросный дым. Григорий долго стоял на пороге, всматриваясь в лица людей, сидевших за маленькими столиками, вслушиваясь в звучание голосов. Столовая оказалась бедной, не было ни буфетной стойки с изысканными винами, ни сверкающих люстр, ни даже маленького оркестра; на окнах и дверях не висели дорогие портьеры. Хорошенькая белокурая официантка в кружевной наколке разносила чашки с дымящимся кофе и овальные мельхиоровые подносики с подрумяненными булочками.