На изломе доверия

А как хотелось признаться! Так и подмывало что-то изнутри, дергало, подталкивало, тянуло открыться. Особенно сегодня. После этого тяжелого и слишком категоричного дня, полного откровений о тех, кого считал соратником, с по большей части похожим виденьем мира и целей…

Но по этой же самой причине еще меньше желания Алей рисковать или под удар подставлять. На вес золота ее искреннее понимание и молчаливая поддержка, когда просто обнимала, разделяя хоть и созерцание костра на двоих. И уловила же, насколько ему х*рово внутри, спорить готов был, а не ворошила, просто обняла…

А Аля обижается, что он в самый замес ее не хочет тянуть! Еще и апеллирует его же аргументами, елки-палки!

Но… есть ведь то, что он ей сказать может, ничем особо не рискуя… кроме себя самого, конечно. Но и Аля права: требуя от нее безоговорочного принятия и доверия со всем вытекающим, должен быть готов дать в ответ не меньше, а то и поболее. И потом, Дима все равно не собирался позволить ей исчезнуть из своей жизни и поля зрения, даже когда это все закончит, так или иначе.

— Считаю, что тут не в подготовке дело, Аля. Плана, как такового, еще нет. Для начала надо поговорить и с тем человеком, контакт которого дал Николай, и с Евгением, — ну, про напарника он уже для нее добавил, поддерживая легенду.

Так-то с Женькой уже решил, определив примерный вектор, но Але же не рассказать этих моментов пока. Зато потом уже можно будет, под видом согласованного взаимодействия.

— Не хочу тебя подставлять, пока сам не сориентируюсь. Ты у меня одна такая, не встречал похожих по жизни даже, — обхватил обеими руками ее плечи, накрыл затылок ладонью, как еще крепче прижав к себе.

Уловил всем телом, каждым нервом впитал, как она вздрогнула, в дыхании сбилась, притихнув после этих его слов. Запрокинула голову, несмотря на давление его руки, всматриваясь в лицо Димы.

— А тех, кто готов нас со счетов списать, до х**на много, Аля, — продолжил. — И рисковать самым ценным, что заполучил нежданно-негаданно, даже не разобравшись, — я не собираюсь, — отрывисто, чуть резко уронил эту правду в ее приоткрывшиеся губы.

И, просто не сумев удержаться, да и отчаянно нуждаясь в том, что могло бы перекрыть всю паршивость этого дня, смыть забившую горло горечь, прижался к ее рту своим. В каком-то жестковатом, жадном порыве. Втянул, придавил, облизал, как пытаясь ароматом и вкусом Али пропитаться, а не этим горьким дымом. Будто стремясь изгнать ощущение холода, скользнувшее за грудину лишь при намеке, что может ее лишиться; в себя вобрать тепло.

Впервые в жизни у Димы было нечто до чертиков материальное, что мир делало осмысленным и ценным, не иллюзорное, как казалось после всех вскрывшихся секретов, понятие долга и чести, не собственное понимание правильности всего лишь, а другой человек. «Свой» до самой крохотной клеточки.

Это придавало совершенно иную мотивацию и куда больший внутренний смысл каждому его решению и действию. Так что да, теперь он хорошо понимал, за что готов бороться до последней капли сил, и того более.