Cтанция

– Хочу тебе рассказать о Кельтовске, когда я был в твоем возрасте.

– А что? – Андрей допил молоко и приготовился слушать. Капустные пироги с горячим молоком оказались сытным и очень вкусным ужином, – многое изменилось?

Недоверие тонко прошелестело в его голосе. Но Арсений Антипович не расслышал его.

– Ну-у-у!.. – протянул дед. И было неясно, изменилось что или нет, и как относится сам дед ко всему. Но как только Арсений Антипович начал рассказывать, сразу же стало ясно, что прошлое сияет в его глазах яркими красками, а настоящее он недолюбливает и старается как можно меньше соприкасаться с ним.

– Вы хотите сказать, что Кельтовск был в десять раз больше?

– Больше… – настольгически протянул Кипятков.

И оба ушли на пятьдесят лет назад в бурлящий жизнью Кельтовск. В этот переходный от осени до зимы вечер, Андрей досыта наслушался Арсения Антиповича. Кипятков обладал талантом рассказывать интересные и задушевные истории и мог полностью захватить внимание человека, да еще и нечаянно заставить его всплакнуть. Прочувствовать все так, будто бы ничего другого, кроме этих историй у человека и не было никогда в жизни. Вот она – вся жизнь в произносимых Арсением Антиповичем словах.

– Вот видишь эти ящики, – Кипятков кивнул на ящики от кухонного гарнитура, висевшие на стене, – это мы в столярном нашем цеху делали.

– А кто мы?

– Вот этот сделал я, а этот мой напарник Матвей. Он умер несколько лет назад. Мы этот гарнитур лет тридцать назад с ним делали.

От большого гарнитура у Кипяткова осталось только два ящика. За тридцать лет гарнитур буквально рассыпался по Кельтовску: часть осталась в доме, где когда-то жил Арсений Антипович, пару ящиков он отдал своему знакомому, один пропал куда-то, а вот эти два он забрал с собой.

Порыв ветра неожиданно громко ударил по железной крыше. Андрей и Арсений Антипович встрепенулись.

– Ну вот!.. Все-таки пришла, – заключил он.

Удивительным нерадостным облегчением сверкнули его глаза. Андрей сидел и наблюдал за Кипятковым, как бы споря сам с собой, негодует ли дед или все же, почему-то, по-особенному рад. Его наполненные слезами глаза, будто холодный ветер подул ему прямо в лицо, точно говорили, что Арсений Антипович сейчас опять путешествует по своим, греющим его душу далям. В этих далях, Кипятков всего лишь примерялся сам с собой, твердо и уверенно говорил себе, что положено начало зимы, а стало быть каждый день незаметный, но к теплу поворот. Хотя другой голос, тихо и ясно говорил, что зима – это дело тяжелое и долгое. И с чем Арсений Антипович воротится из своих далей? На каком настроении он невольно остановится, вернувшись обратно?

И тут Кипятков примял сухой морщинистой рукой полуседую бороду.

– На три дня раньше, чем в прошлом году, – сообщил дед.

Он сказал это уже совершенно буднично, без малейшего проблеска на какие-то спрятанные в словах и крайне интересные, сложные мысли. Обычный, но старательно запомненный факт.

Второй порыв ветра прокатился по крыше, запутался в узком закоулке между домом и высоким железным забором и, стуча, с грохотом, еле выбрался на простор.