Толедские виллы

Сон недолго держал меня в плену — слишком много забот осаждало мою душу, чтобы он мог урвать для себя добычу, — и тут явилась хозяйка комнаты, спеша утешить тоскующую постель, которая, имей она сердце, могла бы осерчать, что ее лишили столь прелестной гостьи. Ибо то была Эстела — таково имя особы, к которой обращена слышанная вами песня, — похитительница всех совершенств красоты, оставившая прочим женщинам лишь скудные ее обрывки и клочки. Итак, в комнату вошла Эстела, она (как я узнал от нее позже) ходила проведать свою мать, у которой, в отсутствие престарелого супруга, случился среди ночи приступ болей, не очень опасный, но всех напугавший; услыхав стоны матери и беготню прислуги, Эстела, хоть уже давно легла, вскочила с податели и, подгоняемая дочерней любовью, поспешила на помощь в одной легкой накидке и домашних туфлях — знойная ночь и испуг помешали ей одеться. Нагретыми полотенцами и другими женскими средствами приступ удалось унять, мать заснула, и Эстела вернулась к себе в то время, как я спал; не подозревая о моем вторжении и не вспомнив, что оставила дверь отпертой, Эстела отомкнула ее ключом, отправила двух сопровождавших ее служанок, снова заперла дверь на ключ, сбросила накидку и, в одной сорочке, взяла со стола свечу, чтобы погасить ее после того, как ляжет.

Приблизившись к кровати и увидав меня, она со страху довольно громко вскрикнула; этот крик мог бы разбудить домашних, если бы мать и служанки не спали первым крепким сном и если бы с Стелой, на мое счастье, не приключился обморок, — закричи она еще раз, домочадцы схватили бы меня, пусть не с добычей грабежа, но с явными уликами в попытке к нему. Лишившись чувств, Эстела упала на кровать, и это была первая милость, невольно ею оказанная, — ее лицо прижалось к моему, и я, спящий, добился больше, чем до нынешнего дня, бодрствуя. Когда она падала, то выронила из руки подсвечник и свечу, свет погас, померк и свет ее красоты, и в комнате стало темно.