Неизвестный Линкольн [Lincoln the Unknown]

Обеспокоенные резкими изменениями его внешности, друзья посоветовали президенту взять отпуск, но он возразил: «За две — три недели мне не станет лучше. Я не могу оторваться от своих мыслей и не знаю, как отдыхать. То, что делает меня уставшим, лежит во мне, и это нельзя изменить».

«Плач вдов и сирот всегда в ушах президента», — говорили его помощники. Матери, жены и возлюбленные каждый день появлялись у него, в слезах, умоляя помиловать кого-то из приговоренных к расстрелу. И не важно, насколько он был уставшим или занятым, все равно выслушивал историю каждого и, как правило, удовлетворял их прошения, поскольку не мог безразлично смотреть на женские страдания, особенно, если у них в руках были дети.

«Когда я уйду, то, надеюсь, можно будет сказать, что я вырвал колючки и посадил цветы всюду, где считал, что они вырастут», — повторял президент.

Генералы стали жаловаться, и Стэнтон бесился: «Милосердие Линкольна разрушает дисциплину в армии, он должен держаться подальше». Все дело было в том, что, во-первых, президент ненавидел жестокие методы бригадных генералов и армейскую дисциплину, а во-вторых — любил добровольцев, от которых в основном и зависела его победа в войне. Пришедшие из глухих лесов и ферм, они были такими же, как он. И когда кого-то из них приговаривали к расстрелу за трусость, он мог помиловать его со словами: «Я никогда не был уверен, что, сам оказавшись на поле боя, не бросил бы ружье и не сбежал». А когда кто-то, скучая по дому, оставлял службу, говорил: «Что ж, не думаю, что расстрел сделает его лучше». Для уставшего и измотанного парня с ферм из Вермонта, которого застали уснувшим на посту, он тоже находил слова: «Я бы и сам так поступил». Полный список его помилований займет огромное количество страниц. В разговоре с генералом Мидом относительно казней он подчеркнул: «Я против расстрела солдат, которым нет восемнадцати». А во всех союзных армиях вместе взятых численность солдат, не достигших этого возраста, превышала миллион. Более того, двумстам тысячам из них не было и семнадцати, а ста тысячам — шестнадцати. Но даже в самые серьезные послания время от времени президент вставлял кусочек юмора. К примеру, письмо полковнику Муллигану: «Если вы еще не расстреляли Д. Барни, то уже не надо».