Наш неоконченный роман. Молчун ты мой любимый

И молчал он точно также, и как в период до их брака, и во время брака до развода, и после воссоединения. Бурное объяснение в любви и разговоры до утра, когда супруги вывалили на голову друг другу все свои чувства и мысли, можно считать исключением, которое только подтверждает правило. (Именно тогда, в их первый такой длинный разговор, Шурочка убедила мужа рассказать следователю об её похищении. Тимур Георгиевич долго сопротивлялся, не желая, чтобы жена, пусть только в мыслях, возвращалась к этому страшному эпизоду. И, если бы дело касалось только снятия подозрений с него самого, то ни за что не согласился бы. Но тут же ещё решалась судьба Павла Петровича, так что пришлось ему, скрипя сердцем, согласиться. Павла Петровича всё равно посадили, но суд учёл смягчающие обстоятельства, предшествующие преступлению Закона, и добровольную явку с повинной, так что срок был минимальным.)

Но как же по-разному Шурочка ощущала это «одно и то же»! В период «жениховства» – как нечаянный подарок судьбы, как нечто зыбкое, кратковременное, о чём в старости будешь вспоминать как о вспышке счастья, которое, в общем-то, и не заслужила, а потому очень рада, что оно случилось. В период первого брака (первого, потому что после полугода развода, случился второй, в котором Рыбникова Александра Ивановна опять вышла замуж за Рыбникова Тимура Георгиевича) – как боль непонимания, проб и ошибок в попытках изменить мужа, измениться самой, усиленных поисков выхода из тупика. А после воссоединения семьи – как безграничное счастье, уверенность в завтрашнем дне и муже, Тиме. Да-да! Муж разрешил называть его так. Для него это имя перестало ассоциироваться с предательством из юности и вновь стало именем из детства. Так его звали и отец, и бабушка.