Тревожное счастье [изд. 1966 г.]

— Я организую такую группу! Разрешите мне.

Лялькевич посмотрел на Дрозда, взглядом спрашивая: не слишком ли много берет на себя этот юноша? Степанович кивнул головой: можно, мол, поручить.

— Хорошо. Организация группы — за вами. Но имейте в виду, пока вы на связи с Шлимом — ходить с ракетницей вам запрещается.

Тимох взглянул на Сашу и выразительно сморщился: вот тебе на, от самого интересного отстраняют. Лялькевич это заметил, и голос у него стал суровым, повелительным:

— После каждой ракеты будет облава. Мы не можем рисковать. Арестуют вас — провалите Шлима. Руководить подачей сигналов должен кто-нибудь другой.

Парень почувствовал этот повелительный тон и встал, серьезно, почти по-военному, ответил:

— Слушаюсь, товарищ… Петро! Руководить будет другой.

Заглянул в дверь хозяин.

— Картошка сварилась. Съедим, пока горяченькая?

— Ого! Еще как съедим! — весело отозвался Дрозд.

Покуда хозяйка подавала на стол горячую картошку и огурцы, Лялькевич и Тимох на несколько минут вышли в соседнюю комнату.

За столом — ни слова о деле. Беседовали так, как случайно встретившиеся люди: одни приехали из деревни и заночевали у знакомого, другие зашли, заметив след, чтобы выпить «деревенской самогонки». Выпили. Даже Саша впервые отведала. Тимох, видно, тоже попробовал в первый раз: проглотив, он сморщился так, что Саша чуть не засмеялась.

— Ну и дрянь! — удивился хлопец.

— Это ты, братец мой, не разобрался, — возразил Дрозд, который выпил свою порцию медленно, со вкусом и даже крякнул от удовольствия.

Правда, до конца конспирации не выдержали. Нарушила ее хозяйка: попросила рассказать, что делается на фронте и «там, у наших». И Лялькевич вынужден был передать последние сводки Совинформбюро, которые Анатоль принес из отряда.

Когда ужин кончился и гости ушли, хозяйка повела Сашу и Лялькевича в спальню и показала на застланную чистыми простынями постель.

— Вы ложитесь здесь, а мы со стариком на печи ляжем, — и вышла, оставив их вдвоем.

Саше стало весело. Она видела, как растерялся этот человек, находивший выход в самых трудных обстоятельствах, и едва сдерживалась, чтоб не рассмеяться.

Лялькевич, избегая ее взгляда, смущенно кашлянул, глядя на дверь, как на единственное спасение.

— Ложитесь, — сказала ему Саша.

— А вы?

— А я… Я лягу на полу.

— Ну что вы? Как можно! Я бы никогда себе не простил… Я все-таки мужчина.

— Если вы все-таки мужчина, — тихо засмеялась Саша, — тогда ложитесь на полу.

Она сбросила бурки и в платье забралась под одеяло.