Главный герой Апокалипсиса

А вот её спутница, воительница, вызывала у меня ровно противоположные эмоции. По сравнению с ней четверо уголовников не были особо сильны, Омеги, максимум совсем слабенькие Беты, тогда как её статы вряд ли уступали моим, а то и превосходили. Сражайся она с ними в одиночку — давно бы переубивала всех и пошла своей дорогой. Но ей надо было защищать истеричку, и кодла умело этим пользовалась, старательно атакуя именно палатку, из–за чего у воительницы не оставалось времени на контратаку, и инициатива оставалась полностью на стороне нападавших. И тем не менее, она продолжала самоотверженно оберегать влагалище с претензией на избранность. А ещё она была очень красива. Высокая, похоже, даже выше меня, фигуристая, чуть более накачанная, чем считалось нормой, но меня такое всегда даже привлекало, как и короткая, почти мальчишеская стрижка необычного бронзового цвета. И тот факт, что сражалась она всё это время полностью обнажённой, лишь усиливал моё восхищение.

Раэль, сто процентов, поменял своё мнение именно из–за этого. Я бы не сказал про себя, что я — какой–нибудь крутой следопыт или сыщик, но, судя по лежащей чуть в сторонке, рядом с небольшим ручейком, броне, бандюганы застали девушку за, скажем так, тщательным умыванием. И, не имея возможности одеться, ей пришлось сражаться, как есть, демонстрируя все свои преимущества. Поэтому же, вероятно, всё это и длилось так долго. Воительница не могла как–то навредить мужикам, опасаясь, что они нападут на истеричку, а четвёрка не била всерьёз, не желая повредить «товар». Ну, тут даже думать не надо было. Подмигнув полуэльфу, я достал из ножен мечи и, пару секунд потратив на подгадывание удачного момента, бросился в атаку.

После первого боя с подмастерьями Ветви и Богзом, я, как мне кажется, преодолел одну из самых больших преград на пути к хорошему воину. На Земле я нередко дрался. Когда был мелким с соседскими пацанами, и с одноклассниками мы пытались подражать Рокки или Ван Даму просто потому, что это казалось круто. Потом, став постарше, встревал уже реже, так как без повода, пусть зачастую и надуманного, никто уже не лез, но всё равно стабильно раз в месяц–два возвращался домой в синяках и кровоподтёках. Да и что там, помер я ведь тоже в драке. Так что бить и получать удары для меня было не в новинку.

Но в отличие от того упыря, что пырнул меня бабочкой в печень, в моём мозгу всегда стоял какой–то стопор, останавливавший меня, когда я собирался ударить сильнее. Я не был пацифистом и, попав в этот мир, работающий по другим, более жёстким законам, без каких–либо проблем смирился с убийствами. Старый боров–мэр, Алила, те солдаты в поместье — я убил их и не испытывал по этому поводу сожалений. Но тогда этот стопор ещё никуда не исчез, я заставлял себя бить и убивать. Теперь же осознание того, что от взмаха моего меча может оборваться чья–то жизнь, перестало вызывать отторжение. Наоборот, в последний раз я ощутил острый, ни с чем несравнимый кайф. Что–то похожее я испытывал в жизни лишь однажды, когда девушка на день рождения подарила мне прыжок с парашютом. Но даже тогда это не было настолько ярким и будоражащим впечатлением. Наверное, мне должно было быть жутко от того, к чему это могло привести… не было.