Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой [litres]

– Хуже, тетенька, никакой жизни не стало.

– К этому вертопраху тебя ревнует? К французу?

– Жорж не ветропрах. Он благородный, нежный, учтивый. Я, тетенька, таких, как он, в жизни своей не встречала. Дама подняла лицо, облитое слезами: в чуть косящих темных глазах светилось детское обожание.

– Да и не мудрено, сударыня моя, ты в семнадцать лет под венец пошла, вон уже четверых нарожала. Что ты в жизни видела? И что ему неймется, мужу твоему? Кто в свете не флиртует? Кто из дам светских не кокетничает? Будто сам молодым не был!

– Он в молодости не только флиртовал, тетенька. Если бы вы знали, сколько у него было романов, да и с замужними дамами.

– Ныне замужние дамы первые норовят роман закрутить. Вон кузина твоя Идалия. Зеленоглазая дьяволица.* Ей ничего не страшно, все нипочем. Все кавалергарды, что под началом ее мужа, перебывали в ее любовниках*. А муж, святая простота, только бы угощенье подали да после за зеленый стол усадили.

Не муж, а божья коровка.

Молодая женщина распрямилась и повела дивными плечами, высвобождаясь из – под теткиных рук. А та с неожиданым проворством ухватив племянницу за малиновую ленту в волосах, резко наклонила ее к себе: «Верно говорят, красавица, что ты у Идалии с младшим Геккерном[5] встречалась»?

– Отпустите, тетенька, больно. Сухонькая ладошка разжалась; бриллиантовые перстни вновь опасно блеснули; красавица повернулась к тетушке лицом, встретила взглядом застывшие, вопрошающие глаза.

– Я, тетенька, не стану скрывать – встречалась.

Старушка моргнула.

– Два месяца тому, осенью, в Конногвардейских казармах, где Идалия поселилась с мужем после его назначения полковником.

– Ты знала, что встретишь там младшего Геккерна?

– Знала. Но не предполагала, что Идалия оставит нас одних.

– Так уж не предполагала? Она хитрая бестия. Ты уверена, что она с ним не кувыркалась? Мне говорили, что у нее роман с Пьером Ланским…

– Про Ланского мне неведомо. Далека я, тетенька, от светских сплетен. А про Жоржа скажу, что ему Идалия не интересна. Ему интересна только одна женщина во всем свете.

– Ты разумеешь себя или сестру свою Екатерину?

– Я, тетенька, разумею себя.

– И как ты о сем узнала? Во время свидания?

– Оставьте, тетенька, будто вы сами не знаете, как женщина догадывается, что ее любят. Не было бала, чтобы он не смотрел на меня – восхищенно, смиренно, издалека.

– А муж твой на тех же балах смотрел на него и на тебя из своего угла.

– Пусть. Вольно мужу моему на балу не танцевать, а предаваться скуке и ревности.

Пожилая дама снова заняла свое место в кресле и позвонила в колокольчик. Вошел тот же слуга:

– Передвинь, Степаныч, кресло мое ближе к камину. И открой, любезный, хоть одну форточку – нечем дышать.

Молодая дама снова посмотрела в окно. За окном начиналась поземка, вьюжило, ворона, все так же нахохлившись, сидела на дереве, кучер исчез из поля зрения. В то время как Степаныч важно катил к камину кресло барыни, молодая дама подвинула туда же свой пуфик. Слуга подошел к окну и с силой распахнул форточку – в комнату ворвался такой жгучий ветер, что барыня замахала руками: «Закрывай, закрывай, любезный, не будем зиму впускать. Да и накидку мою мне верни».