Понаехали!

Вопрос, не единожды задаваемый счастливо женатым дедом Ануфрием в состоянии легкого подпития.

- А вот поглянь, поглянь, - матушка поспешила сунуть очередную парсуну, писаную на досочке со всем уважением к заветам предков. – До чего хороша!

Девица, может, была в жизни и неплоха, но вот мастерство живописца и старательное следование традициям не оставили этой красоте и шанса.

Лицо у неё было округло.

…как у пяти предыдущих.

Бело.

…как у пяти…

Брови поднимались аккуратными дужками.

…предыдущих.

Лежала светлая коса. Сияли камушки, которыми золотых дел мастер старательно украсил венчик девичий и наряд, демонстрируя, что Медведевы не только искусству не чужды, но и состоятельны.

- И норовом-то тиха, мила. Голосок нежный, - продолжала матушка, потянувшись, правда, к заветной шкатулочке, в которой, сказывали, еще с десяток невестиных парсун хранилось.

А то и поболе.

- Матушка…

- Матушка, - царица изволила громко всхлипнуть и прижала к глазам платочек из тончайшего полотна. Прижать прижала и глянула строго. – Давно уж матушка! А мне бабушкой охота побыть!

Елисей подавил тяжкий вздох.

- Ладно, отец твой… но ты-то разуметь должен! Негоже хлопцу на третьем десятке не то, что неженатым, не просватанным быть! – голос матушки зазвенел металлом, который заставил Елисея поежится.

Все-таки норовом царица была… не столь мягка, как о том сказывали. Во всяком случае женскую половину терема она держала в строгости, не приемля никакого своеволия.

Злые языки шептались, что не только женскую половину.

- Ты не только о себе думать обязан! – матушка рученькою взмахнула, и девица, которая шкатулочку заветную держала, поспешила удалиться. – О государстве!

- Я думаю.

Елисей поерзал.

Нет, жениться надобно, тут спору нет. И с надобностью этой он давно уж смирился. Как ему казалось. А теперь выходило, что смирения недостаточно.

- Думает он… как батюшка… никакой ответственности… - матушка заговорила иначе. И парсуну сама забрала. – Бояре грызутся. Друг другу строят козни…

- Будто так они не строят, - возразил Елисей, которому хотелось оказаться где-нибудь по-за пределами этого садика, пусть бы был тот несказанно хорош.

В нем и пруду место отыскалось.

И камням горкою хитрой уложенным. И золотолистному плющу, что гору эту скрепил. Меж листьев поднимались хрупкие цветочки.

Звенели пчелы.

Бабочки порхали. На царицыной яблоне поспевали яблоки, про которых в городе множество всяких слухов ходило, дескать, и жизни они прибавляют, и красы, и… вранье. Яблоки были хороши, сладки, но и только.

- Строят, не без того, - согласилась матушка, присаживаясь на деревянное креслице, заботливо укрытое покрывалом из собольих шкур. – Но тут другое.

Она погладила меха.

И пальцами пошевелила, позволяя силе коснуться каменьев в перстнях. И те вспыхнули, отвечая на матушкину ласку.

- Каждому охота дочь свою или родственницу в царицах видеть.

Елисей фыркнул.