Холодные зори

Фросину беду не сравнить ни с пожаром, ни с наводнением, ни даже с эпидемией холеры. А то, что постигло ее в этом злосчастном году, было вместе с тем немалым горем и для Григория, и для Маринки. Только нельзя сейчас Маринке знать и половины того, о чем она когда-никогда, но должна будет узнать.

Тяжелое, хуже не бывает, время выпало.

Рождество в Спиридонках было горькое и сухое, а новый, 1904 год и того хуже. Дедушка всю зиму болел, работать и вовсе не мог. У него вздулся живот. Поначалу думали, от голодухи, но вызвали фельдшера из Старинников, тот сказал — закупорка мочевого пузыря, медицина бессильна. В больших муках, но с ясным взором (его глаза виновато и печально смотрели на Наталью Анисимовну, будто говорили: «Прости, мать, не сумел пожить доле, пособить в хозяйстве»), не проронив ни слезинки, не издав и единого стона, отошел в первые дни нового года дед Силантий. И даже скрипочки его сладкозвучной не осталось на добрую память о нем. Унес ее фельдшер за визит — сынок у него подрастал смышленый, так он сам предложил Спиридоновым такую расплату за пользование больного. Да больной-то недолго протянул. А долг платежом красен.

Шла далекая и близкая маньчжурская война. Бились солдатики и падали, истекая кровью, на поле брани за тридевять земель, а горе мыкала, почитай, вся бедная матушка-Россия.

К весне призвали в солдаты и Дмитрия Курсанова и вскоре отправили в полную безвестность. Значит, на тот самый далекий и кровавый маньчжурский фронт. Их подросшая уже, такая сметливая и ласковая Катенька приказала долго жить еще по весне прошлого года — унесла ее черная оспа, что свирепствовала в тех местах.

А когда гуляли на заимке, провожая рекрутов, пришли в избу Митя с Фросей, чтобы побыть последний час вместе наедине, и нашли возле порога остывающее тело Натальи Анисимовны — не выдержало старое сердце стольких кряду напастей и надорвалось.

Ефросинья хоронила мать уже без мужа, в одиночку. Заступом и ломом сама выбивала и выковыривала смерзшуюся землю, сама сколачивала из нетесаных досок большой и неуклюжий гроб, сама несла на руках ко гробу, установленному возле могилы на погосте, завернутое в одеялко тяжелое, несгибаемое тело покойной матери, с большим трудом укладывала его в гроб, забивала крышку и на веревке — сначала одну, а потом другую сторону — опускала его в холодную могилу.

Долго ждала весточки от Дмитрия, а когда получила его треугольничек и узнала адрес, тут же отписала ему, что покидает родные места и едет к Григорию Борисову в Бежицу, где и будет ожидать возвращения мужа с войны. «Здорового или покалеченного, только бы вернулся», — закончила она письмо, смоченное горькими бабьими слезами.

Долго не находилось охотников и за бесценок в такие трудные времена купить дом со всею нехитрой крестьянской утварью. Только к осени Фросе удалось развязаться с крестьянским хозяйством. Гриша еще раньше писал ей, что она может приезжать, живет он бобылем и вместе будет веселей.