Муж, которого я купила

— А вы сам?

Он посмотрел на нее не понимая.

— Я сам?

— Вы когда-нибудь пытались сбежать?

— От кого?

— От коменданта Кареева.

— Продолжайте. К чему вы ведете?

— Вы счастливы здесь?

— Никто не заставляет меня оставаться.

— Я спросила: вы счастливы?

— Кого волнует счастье? В мире слишком много работы, которую нужно сделать.

— Зачем ее делать?

— Потому что это долг.

— Перед кем?

— Когда это долг, вы не спрашиваете, почему и перед кем. Вы не задаете никаких вопросов. Когда вы сталкиваетесь с тем, что не можете ответить ни на один вопрос, — вот тогда вы знаете, что вы столкнулись со своим долгом.

Она показала вдаль, на темнеющее море, и спросила: — Вы когда-нибудь думали о том, что лежит там, за побережьем?

Он ответил, презрительно передернув плечами:

— Лучший мир за побережьем — это здесь.

— И это?..

— Моя работа.

Он повернулся и пошел обратно к монастырю. Она послушно последовала за ним.

Они прошли по длинному коридору, где зарешеченные окна бросали на пол тени в виде темных крестов, по красным прямоугольникам умирающего света, мимо фигур святых на старинных фресках. Из-за каждой двери пара глаз незаметно следила за ними. Комендант Кареев не замечал их; Джоан была храбрее, она замечала и шла, не обращая внимания.

Они достигли подножья лестницы, где у высоких окон болталась группа заключенных, как будто бы случайно, бесцельно глядя на закат.

Ее нога была на первой ступеньке, когда крик остановил ее, такой, будто бы мученики на стенах вдруг обрели голоса.

— Фрэнсис!

Михаил Волконцев стоял, вцепившись в перила, загораживая ей путь. Многие смотрели на его лицо, но оно выглядело так, что лучше бы ему быть невидимым.

— Фрэнсис! Что ты здесь делаешь?

Мужчины вокруг не могли понять вопроса из-за того, как звучал его голос, — и потому, что он произнес это по-английски.

Ее лицо было холодно, и пусто, и немного удивленно — вежливо, безразлично удивленно.

— Прошу прощения, — ответила она по-русски. — Я не уверена, что знаю вас.

Кареев шагнул между ними и схватил Михаила за плечо, спрашивая.

— Ты знаешь ее?

Михаил посмотрел на нее, на лестницу, на мужчин вокруг.

— Нет, — прошептал он, — я обознался.

— Я тебя предупреждал, — зло сказал Кареев и отбросил его с дороги, к стене. Джоан повернулась и стала подниматься по лестнице. Кареев последовал за ней.

Заключенные смотрели на Михаила, прижатого к стене и неподвижного, не стремящегося выпрямиться, и только его глаза смотрели вслед женщине, и его голова покачивалась медленно, словно отмеряя каждый ее шаг.

Между камерами Джоан и Кареева не было двери. Пять лет не разговаривал комендант Кареев с женщинами, но почти сорок лет прошло с тех пор, как он разговаривал с женщинами вроде нынешней гостьи. Она была призом, его наградой, пешкой от красной республики за долгие часы и годы его жизни, за его кровь, за его седину. Она принадлежала ему как его зарплата, как хлебный паек горожанам по продовольственным карточкам. Но у нее были беспомощные белые пальцы и холодные глаза, которые не звали и не запрещали и смотрели на него с открытым, удивленным спокойствием, которое было выше его понимания. Он ждал пять лет; он мог подождать еще одну ночь.