Любовь и память

После первых приветствий братья пошли в гостиницу, где остановился Василь. По дороге встретили запыхавшегося Бессараба.

— Что, Михайло, нашел письмо? — сверкая плутоватыми глазами, спросил Микола.

— Иди к черту! — добродушно ответил Михайло и, обратившись к брату, спросил: — Может, возьмем с собой этого лоботряса?

Василь удивленно посмотрел на брата:

— Ты что, Мишко?. С каких пор грубияном стал?

— С ним по-другому нельзя, — шутливо проговорил Михайло. — Иначе нос задерет и на шею сядет.

— Вы, Василь, не обращайте внимания на его грубости, — весело проговорил Микола. — Я ему, архаровцу, тем же плачу.

Василь подумал: «Это у них возрастное — боятся нежность и доброту свою выказывать. Совсем еще мальчишки. Что ж, пусть… Не так уж много времени осталось им для беззаботной жизни, для шуток. Они еще не понимают, что происходит в мире, не видят, какие тучи надвигаются отовсюду».

Весь день солнце припекало по-летнему, и на улице было душно. А в номере гостиницы веяло прохладой и все сверкало чистотой.

— Ты смотри, Микола, как здесь славно, — усаживаясь в мягкое кресло, сказал Михайло. — Как в панских покоях. Я впервые в гостиницу попал.

— И мне не приходилось, — признался Бессараб. — Комната просторная, хоть на коне скачи. Отдали бы ее нам, студенческой братии, мы бы в ней пороскошествовали!..

Положив на полку шифоньера свою фуражку из ярко-голубого сукна и расстегнув воротник форменки с голубыми петлицами, с четырьмя красными треугольниками на них, Василь раскрыл чемодан и начал одной рукой выкладывать на стол пакеты.

— Здесь мама дала какую-то закуску, а батько не забыл и про бутылку. Мама столько наготовила, что и в два чемодана не вместилось бы. Но сам видишь, с одной рукой…

Сели к столу, выпили за такую встречу.

— Не тяни, Вася, из меня жилы, — просил Михайло, — рассказывай, как все было.

— Да очень просто, — сказал Василь. — Общая картина того, что случилось у озера Хасан, вам ясна — газеты читали. А что касается лично меня, скажу. В первом бою мы выбили японцев из окопов. Самураи отступили на новую оборонительную линию. Когда стемнело, из крайнего окопа врага по нашему флангу начал строчить пулемет. Я и пополз к тому окопу. Я ведь замполит, кто же еще должен был это сделать? Ползу, значит… Смотрю — глубокая воронка от снаряда. «Лучшего укрытия не придумаешь», — мелькнуло в голове. Вкатился в нее, уничтожил обслугу — и пулемет умолк. Но слышу, над головой посвистывают пули. Ага, думаю, где-то засел снайпер. Только высунусь из воронки — пуля просвистит. Наши поднялись в атаку, и тут же заработали еще три японских пулемета. Самураи начали забрасывать меня гранатами. Две из них попали в воронку — я их успел подхватить и выбросить. Когда приподнялся, бросая вторую гранату, осколок мне угодил в плечо… Что делать? Оставалось одно — пересидеть ночь, до нашего наступления. Командир роты видел разрыв гранаты и решил, что я погиб, и ночью послал Плахту с донесением в штаб. Оттуда Валентин поторопился написать тебе, а утром, когда наши подтянули орудия, подавили японские пулеметные точки и перешли в наступление, меня подобрали и отправили в тыл. В тот день наша рота провела еще два боя. В одном из них и погиб Плахта. — Василь помолчал и печально добавил: — Видимо, не сразу узнали в штабе, что я жив, и официальное уведомление пошло в Сухаревку, а я не знал об этом и не писал домой о своем ранении, думая написать после выздоровления. Если бы я знал, что извещение послано, немедленно написал бы. Мама наплакалась…