И жизнью, и смертью

Букин и Костя, притаившись в тени, подождали, пока мимо, тяжело пыхтя, не прошел увозивший Григория товарный состав. Потом, пожав друг другу руки, разошлись в разные стороны.

О приключениях, которые Григорию пришлось пережить в пути от Канска до Питера, можно было бы написать отдельную книгу. Он не успел еще отъехать и сотни верст, как вдогонку ему и во все стороны полетели телеграммы с описанием его примет, с грозными приказами во что бы то ни стало разыскать, задержать и препроводить означенного государственного преступника обратно, к месту назначения. И если бы не проводники и кондуктора, передававшие его, как говорится, с рук на руки, вряд ли ему удалось бы благополучно добраться. Но железнодорожники еще хорошо помнили декабрь пятого года и карательные поезда Меллер-Закомельского и Ренненкампфа, виселицы и расстрелы вдоль всей Транссибирской магистрали, — ненависть их к палачам еще не успела, не могла успеть остыть.

Григорий ехал полузасыпанный углем на паровозном тендере, ночевал в каморках путевых обходчиков, в квартирах безвестных кочегаров и машинистов, чьи имена из-за нервного напряжения не удерживались в памяти. Не доезжая больших станций, высаживался и нередко шагал пешком десятки верст, с тем чтобы позднее снова вскарабкаться на ожидавший где-нибудь в тупике товарняк.

И как ни хотелось ему побывать у родных, поцеловать старенькую мать, он не мог себе это позволить — где-где, а уж возле дома родни и самых близких друзей наверняка ожидает засада. Снова попадать в руки властей Григорию никак не следовало. Если бы поймали, наверняка загнали бы в еще более далекие места, чем енисейская. А он чувствовал, что не выдержит ссылки ни года больше — сломается, сойдет с ума.

От Москвы до Питера ехал кружным путем, через Ржев, Великие Луки и Дно, и ехал не в качестве пассажира, а под видом кочегара, — ему дали в пути заношенную, черную от угля робу, и он, сам весь черный и чумазый, копошась у пылающей топки, чувствовал себя надежно защищенным от филерского ока. Потом, уже за границей, не раз шутил, что из него, пожалуй, получился бы неплохой кочегар…

И все же в самом конце пути он чуть было не попал впросак: в Петербурге, на набережной Екатерининского канала, накануне отъезда столкнулся лицом к лицу с Женкеном — тот шел под руку с Асей Коронцовой.

В руке у Женкена посверкивала бронзовым набалдашником неизменная трость, но одет он был не в студенческий сюртучок, а в щегольской новенький вицмундир какого-то гражданского ведомства — Григорий не успел разглядеть какого.

На Асе, затеняя лицо, светлела широкополая шляпа с голубой лентой, и в левой руке она несла две теннисные ракетки. Ася, пожалуй, почти не изменилась за эти пять лет, только чуть пополнела и в манере держать себя у нее появилась ласковая и гордая уверенность, которую обычно сообщает людям сознание твердого положения в обществе.