"К предательству таинственная страсть..." [calibre 1.39.0]

Да, “Декрет о борьбе с антисемитизмом” был страшен для граждан всех ещё недавно привилегированных сословий. Он был настолько страшен, этот террор, что немецкий ефрейтор, будущий Адольф Гитлер, сидя в баварской тюрьме и сочиняя книгу “Майн кампф”, использовал его как средство разжи­гания антисемитизма в своей родной Германии, в “цивилизованной Европе”: “Самым страшным примером в этом отношении, — писал Гитлер, — явля­ется Россия, где евреи в своей фанатической дикости погубили 30 мил­лионов человек, и всё это для того, чтобы обеспечить себе диктатуру над великим народом за небольшой кучкой литераторов и биржевых бандитов”. Конечно, “30 миллионов” будущий фюрер взял с потолка, но что касается “гекатомбы” жертв террора, о котором вспоминают Надежда и Осип Мандельштамы, то они, конечно, были — ив Крыму, и в Кронштадте, и во время Антоновщины, и на Дону, и на Украине. Всего не упомнишь. И потому, если говорить сегодняшним языком, “Декрет.” был от первой до последней буквы явлением политической и гражданской русофобии в её крайней степе­ни. Но почему Ленин его не только подписал, но и вывел за всякие рамки за­кона? Ведь Владимир Ульянов был крещёным в Православие, выучился на не­заурядного юриста, был абсолютно равнодушен к иудаизму, считал себя ате­истом и боролся за ассимиляцию российского еврейства.

Меня всегда удивляли наши патриоты, придававшие фатальное значение четвертушке еврейской крови, пульсировавшей в ленинских венах и артери­ях. На мой взгляд, Ленин относился к еврейскому засилью в революции куда более раздражённо и скептически, нежели Сталин. Более того, он позволял себе такие высказывания о еврействе, на которые сам Сталин никогда не ре­шался. Помнится, что в одном из сочинений 1912 года Ленин неожиданно за­явил: “В нашем черносотенстве есть одна чрезвычайно оригинальная и чрезвычайно важная черта, на которую обращено недостаточно внима­ния. Это тёмный мужицкий демократизм, самый грубый, но и самый глубокий... Нет-нет, да и прорвётся голос подлинной мужицкой жизни, мужицкий демократизм через всю черносотенную затхлость и натасканность” (собр. соч., изд. V. Т. 24. С. 18). Слава Богу, что Евтушенко, теат­рально и крикливо ненавидевший черносотенцев, не был знаком с этими мыс­лями Ильича, потому как руки бы у поэта опустились и поэма о Ленине оста­лась бы незаконченной.

А незадолго до революции живший в Швейцарии Ленин встретился с дву­мя людьми, приехавшими из России, о чём написал в письме: