Жизнь — минуты, годы...

— Говорил с нею? — спросил Сидоряк.

— Это не разговор… обменялись встречными вопросами, и все! — ответил обиженно Антон. Обижался он конечно же на себя — на свое мальчишество, заведшее его в лабиринт, из которого теперь не выбраться.

— Плохо, — задумчиво произнес Сидоряк.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь… Я хочу сказать: плохо, что за ошибки родителей должны расплачиваться дети. Ребенок же без отца растет…

Прошли молча в парк, сели на скамейку, закурили, свернув самокрутки из последних запасов Антона.

— Она тебя… ждала… — заговорил первым Сидоряк, и в его словах прозвучал тон, которым говорят не со взрослым мужчиной, а с легко ранимым молодым человеком. Этим одновременно и тронул и обидел Антона.

Павлюк затянулся едким дымом и выдохнул целый клубок сизоватого дыма, — медленно текло над ветками жасмина белое облачко, сопровождаемое неспокойным взглядом Антона.

— Что делать, Иван Иванович? — проговорил ровным, по-мужски уверенным голосом.

— У меня спрашиваешь? — строго ответил Сидоряк.

— Когда-то вы мне уши драли, учили, как и что надо делать, — попытался перейти на шутливый тон Павлюк, но шутка показалась ему неуклюжей, и он поспешил оправдаться: — Я вас всегда слушался как старшего.

Это был не очень дипломатичный намек на готовность без рассуждений и теперь выполнить совет Сидоряка, каким бы он ни оказался. Однако Иван Иванович недовольно покачал головой и повысил голос:

— Я никогда не требовал слепого повиновения! Даже тогда, когда за уши драл, хотел, чтобы ты научился думать. Чтоб человеком стал.

— Сложное дело…

— Только сейчас до тебя дошло?

— Не сейчас… Но каждый раз по-новому все осознаю…

Разговор с Сидоряком, от которого Антон в душе ожидал так много, ничего не дал. Он понял лишь одно: решать надо  с а м о м у! В безвыходности положения он обижался на этого коренастого человека, которого, казалось, никогда не посещали ни сомнения, ни слабости духа. Этот человек всегда был деятельным, энергичным и резким, но по-своему уравновешенным. Когда закончили разговор и попрощались, Павлюк еще долго сидел на парковой скамейке и, как воду в ступе, толок свои мысли. Надо было направить свою судьбу на какую-то новую колею, еще не имевшую точного назначения, словно проложенную по крутосклону — дескать, вот простор, выбирайся!

Прогуливались по аллее молодые пары, и он завидовал им.

Завидовал как эгоист, жалеющий себя. Наперекор всему он не признавал за собой никакой вины, поэтому вместо раскаяния чувствовал только обиду. Он встал со скамьи и пошел вслед за одной парой. Поступил так намеренно, с таким чувством, словно делал свои первые шаги к новой жизни. В его воображении с ним была Василинка, ступавшая рядом неслышно, как тень, — она всегда была такой — мечтательной, тихой… Кажется, как раз здесь, именно на этом месте они когда-то впервые ощутили неповторимое чувство близости.

«Сумей одолеть свою слабость, — думал он, мысленно продолжая спор с Сидоряком. — А может быть, я как раз в тот момент и одолел слабость, когда решил перечеркнуть прошлое, строить счастье с другим человеком. Где сила, а где слабость — кто скажет? Иван Иванович или, может, дядька Иван?»