Сразу после войны

Мы немного опоздали. В комнате, когда вошла Алия, на несколько мгновений возникла напряженность. Волков что-то шепнул Самарину и Гермесу — они сидели на диване с высокой спинкой, — прошелся, нервно потирая руки, по комнате. Он уже выпил — выдавал блеск глаз и раскрасневшееся лицо. В его движениях была суетливость, и я подумал, что сегодня он, наверное, объявит, какого числа распишется с Таськой, пожалел Нинку, обвел глазами комнату, еще раз посмотрел на Таську и понял: Волкову можно посочувствовать. Несмотря на свою привлекательность, Таська была мещаночкой. Это подтверждали выстроенные по ранжиру слоники на пузатом комоде, обилие вышивок и подушечек разной величины, коврик с изображением лебедя и склонившейся над ним красотки. Все в комнате было прибрано, выскоблено — ни пушинки, ни соринки. Несколько книжек — я узнал учебники Волкова — сиротливо лежали, связанные бечевкой, на пустой этажерке.

К моему удивлению, Алия и Таська быстро нашли общий язык — стали оживленно шушукаться. Воспользовавшись этим, я подошел к Самарину и Гермесу, попросил их потесниться, плюхнулся на диван — даже пружины скрипнули.

— Улизнуть бы. — Самарин покосился на дверь.

— Нельзя, — сказал я.

Гермес покосился на заставленный всякой снедью стол.

— Рубать хочется — аж в глазах темно.

Я подумал, что слово «рубать» он перенял от нас, мысленно спросил себя, чему еще мы научили его. Я никогда не считал ни себя, ни Волкова, ни Самарина совершенством, понимал — в наших поступках и взглядах много спорного, но в то же время не сомневался: нам можно и подражать. Да, я был высокого мнения о себе, Самарине, Волкове, Нинке потому, что мы прошли фронт.