Уходи! И точка...

— Вероника, поверьте мне, иногда лучшим доктором становится время…

— Нет-нет! Нет! Нужно попробовать что-то еще! Может быть, есть какие-то разработки новые? Может, еще одну операцию сделать? Может, лекарства какие-то? Я очень вас прошу! У нас деньги есть! И мы еще достанем! Сколько нужно, столько и будет!

Он терпеливо объясняет, с сочувствием глядя на меня. Я понимаю. Я, конечно, понимаю, что сделано всё, что было нужно! Я не осуждаю врача — что он в самом деле, Бог что ли? Но в то же время у меня к нему появилось и крепнет стойкая неприязнь — он отобрал у нас с Захаром надежду! И тот факт, что доктор Шульц старался помочь, не делает его вину в моих глазах меньше…

… — Пора? — улыбается Захар. Он давно уже не капризничает и не ругается, как было сразу после травмы. Он улыбается и спокойно разговаривает со мной. Правда, больше не зовет меня своей девочкой и, когда я пытаюсь погладить его по лицу, поцеловать его, спокойно, но твердо запрещает мне это.

Не могу поверить, что на этом всё! И понять не могу, как мне жить дальше! Зачем мне дальше жить? Я не хочу без него! Я не могу без него! Я лучше здесь, рядом, в каком угодно качестве! Только бы видеть его, только бы разговаривать с ним, только бы лежать вот так… Не обращая внимания на протесты Захара, разуваюсь и укладываюсь сбоку. Прижимаю лицо к плечу, трогаю носом теплую кожу его шеи. Слез больше нет. Откуда им взяться, если я плачу уже неделю без остановки. У меня апатия (а может, депрессия… Или и то, и другое вместе?)!

— Можно я приду к тебе, когда ты вернешься в Россию? — предпринимаю последнюю попытку, сделав вид, что не спрашивала об этом в предыдущие сто раз! — Просто навестить. Один раз.

— Мы же договорились. Если мне станет легче… Точнее, когда мне станет легче и я смогу позвонить тебе сам, ты придешь. Но до тех пор, пока все остается так, как сейчас, делать тебе рядом нечего. Ты учиться должна! Вот выучишься, станешь доктором, придумаешь лекарство какое-нибудь особенное для таких, как я, тогда и приедешь ко мне на белом кадиллаке, в белом халате… А я буду ждать…

— Ну хотя бы звонить разреши? Пожалуйста! Раз в неделю! Прошу тебя! Дай мне хоть какую-нибудь… ниточку, ведущую к тебе! Ты понимаешь, что мне жить не хочется! — глаза привычно щиплет от подступающих слез. — Иначе… Иначе я что-нибудь сделаю с собой! И ты в этом будешь виноват! Слышишь?

Приподнявшись на локтях, нависаю над ним. Он отрицательно качает головой, что-то говорит о том, что я сильная, что дома родные, близкие, друзья, что мне там, в России, легче станет. Что-то спокойно объясняет мне. И кажется мне, что мои слезы не трогают его! Он устал от моих истерик, от моих приставаний! Он никогда их и не хотел! И мне еще больнее! Мне так больно, что сердце ноет в груди.

Я не слышу, как в палату входит Елена Константиновна. И испуганно шарахаюсь в сторону, когда она, обняв за плечи, пытается усадить меня на кровать возле Захара.

— Вероничка, милая, успокойся. Там тебя… машина ждет, пора уже. Вот выпей таблеточку — успокоительное. Все будет хорошо, моя милая! Все обязательно будет хорошо. Бывает, что нужно время… Помнишь, как я тебе рассказывала о своем пациенте — дедушке, который был парализован полгода! Встал же! Чудо случилось — его и не лечили практически, так поддерживающие препараты, да массаж обыкновенный. У нас впереди целый курс реабилитации здесь! Мы ж читали с тобой, какие врачи в этой больнице замечательные…