Прожорливое терпение

Саяка вертелась, извивалась и орала, мешая мне прицелиться для удара милосердия, от чего я с блондинистой жрицей вынуждены были постоянно переступать с ноги на ногу и грязно ругаться. Время с полимерами пропадало ураганными темпами… всё-таки пропало. Как-то так получилось, что мы все дружно замерли — Матильда со вцепившейся ей в плечо зубами Такамацури, я, доставший меч из инвентаря и… полная лодка полуголых злых мужиков с холодными оружием, злобно на нас таращившихся. Прошла пара секунд, я даже увидел перед внутренним взглядом белый чистый лист бумаги, с надписью сверху по центру: «Завещание»…

А затем…

— Оябууууууун! — дружным хором взвыли мужики, начиная бестолково и припадочно суетиться вокруг продолжавшего стоять с независимым видом старика Тсучиноко, — Оябууууун-сама!

— Оябун, вы целы?

— Вы здоровы?!

— Что они с вами сделали?!

— Убьем их, братья!

— Порежем на ленточки!

— Стойте, сначала нужно узнать, не отравили ли они оябуна! Не упускайте их из виду, братья!

У Матильды от такого поворота судьбы аж Саяка из рук выпала. Со стуком. Я, слегка окосев, наблюдал, как целая орава японской расписной гопоты, выполняет все возможные поклоны и приседания по сторонам от гордо смотрящего вдаль дедана. Наконец, выполнив, что ему там по-оябунски взбрело в голову, или просто надоев вкушать свежий воздух с носа лодки, Тсучиноко Одай подал голос, рявкнув:

— Дурачьё!!

И пошёл разносить своих полуголых верноподданных бандюг, так как никого другого татуированные якудза оябуном (боссом) не назовут. За торопливость, косность мысли, поспешность выводов и даже, кажется, за плохой стиль плаванья, от чего у мужиков натурально случился экстаз. Он же видел, как они плывут! Он смотрел! Отдельно досталось за нас — мол, как можно было подумать, что он у нас в плену, когда стоит свободно, а оружия ни у кого нет?

Отара разноцветных овец радостно и униженно блеяла в ответ на вполне обоснованную критику, елозя голыми задами на занозистых досках и порываясь устроить нам троим харакири. Почему? Да уже просто так, от избытка чуйств и энтузиазма, за что старик Одай чуть не охрип, называя их дурачьем. В конечном итоге, когда голос его рассудка достучался до пустых голов подчиненных, которые чисто в порыве дурной мощи три часа бегом неслись от деревни вверх по течению, дабы поскорее встретить любимого босса, мужики всё-таки вняли, выстроились в две шеренги, а затем хором сообщили нам троим, что извиняются, не признали, и вообще больше такого не повторится.

Только я хотел принять их извинения с помощью профессионального лексикона из прошлой жизни, как некто за моей спиной решил внести в происходящее свою лепту. Очень весомую лепту. Сначала оно крикнуло обиженным саякиным голосом, в котором слышались слёзы и злость:

— Ведьминская кишечная бомба!

… ну а потом, в общем-то, всем стало не до общения. К деревне Мурамунэ баржа подплыла, оставляя за кормой пенящийся коричневый след, а заодно и изумляя немногочисленных свидетелей обрамлением из голых задов, свесившихся по бортам.